Завожу двигатель, но не еду. Сжимаю руль до боли в пальцах, а в голове одна мысль: она сказала, что отказалась.

Это может быть ложью. Она могла сказать это, чтобы выиграть время, усыпить мою бдительность, защититься. Надежда Соболева — первоклассный юрист. Она умеет выбирать слова. Она знает, как звучит правда, когда надо, чтобы тебе поверили.

Но я помню ее лицо. Не в прихожей, когда она оправдывалась. А в тот момент, когда я сказал «я буду оформлять свои права». Там, между страхом и злостью, промелькнуло что-то другое. Боль. Настоящая, не притворная.

Я выезжаю с парковки. Еду медленно, почти автоматически, снова и снова прокручивая разговор: ее «я сегодня была у Корсакова», «я сказала, что не буду этого делать», «я ждала, чтобы сказать». Она могла врать. Но зачем? Если она действительно хотела меня подставить, ей незачем было тянуть. Доверенность уже была готова, пакет почти собран, а я ничего не подозревал.

Я сворачиваю в сторону офиса, хотя уже довольно поздно.

В приемной горит только ночник. Илья еще на месте, я вижу свет в его кабинете. Он поднимает голову, когда я захожу, и по моему лицу, видимо, сразу понимает: что-то случилось.

— Степан Евгеньевич?

— Мне нужна информация, — говорю я. — По Соболевой. И по Корсакову.

Он смотрит на меня, молча ждет.

— Доверенность, которую она готовила. Она вложила ее в основной пакет или нет?

Илья медлит, потом открывает ноутбук.

— Если коротко, — говорит он, щелкая мышью, — нет. Я не вижу доверенности в основном пакете.

— Не вложила?

— Файл с доверенностью лежал в папке проекта, но в финальный пакет он не попал. Я проверил. Ни одного движения от нее. Правки были внесены, но потом она не двигала документ.

— Когда она внесла правки?

— Два дня назад. А после ее визита к Корсакову сегодня утром файл больше не открывался. Я проверил по логам системы — ни одного движения от нее.

Я чувствую, как воздух застревает в груди. Она действительно отказалась.

— Откуда ты знаешь про визит?

Илья мнется. Смотрит в сторону, потом снова на меня.

— Я встречаюсь с секретарем Корсакова. Мы… давно общаемся. Сегодня она сказала, что Соболева заходила к нему утром. Была там недолго, но, когда вышла — была белая, как бумага. А Корсаков потом орал так, что слышно было даже через закрытую дверь. Она слышала его голос — он кричал, что она «все просрет», что он в нее вложился, а она оказалась «обычной бабой». Секретарь сказала, что он был в ярости. Она никогда не видела его таким.

Я смотрю на Илью. Он не отводит взгляд. Он не врет.

— Ты уверен?

— Настолько, насколько могу. И еще: позже сегодня файл с доверенностью пытались провести другие люди. Из команды Корсакова. Соболева не имела к этому отношения. Секретарь видела, как другой юрист забирал документ из папки Соболевой и перекладывал в общий пакет уже после ее ухода. Она сама мне сказала.