— Не вам говорить мне о защите, — голос у него становится ниже.

— А кому? Корсакову? Воронцовым? У каждого из них найдется документ и причина. Только Миша у них почему-то все время получается приложением к взрослым интересам.

— Вы очень ловко ставите себя выше всех.

— Я ставлю Мишу выше всех.

— Тогда почему скрыли от меня правду?

Этот вопрос снова отбрасывает меня назад. Потому что правды у него теперь слишком много, и вся она против меня.

— Потому что я боялась, что вы придете и заберете его, — говорю я. — И, судя по тому, как вы сейчас смотрите на меня, боялась не зря.

Он убирает воробья обратно в карман. Медленно. Будто этим движением закрывает не игрушку, а все, что вчера еще связывало нас.

— Я буду оформлять свои права.

Слова звучат тихо. Ровно. Почти официально. У меня подгибаются колени, но я не позволяю себе отступить.

— Что?

— Я отец. Это подтверждено экспертизой. Больше вы не будете решать за Мишу одна.

— Я и не решала одна. У него есть опекуны.

— Воронцовы?

В его голосе столько презрения, что я невольно сжимаю губы.

— Да, Воронцовы. Которые по документам имеют больше прав, чем я.

— И это тоже мы исправим.

— Мы?

— Я.

Вот это слово звучит как удар дверью.

— Вы хотите забрать его?

Он молчит слишком долго.

— Я хочу, чтобы мой сын был в безопасности.

— Со мной он в безопасности.

— Я больше не понимаю, где рядом с вами правда.

Я киваю. Один раз. Если бы я попыталась вдохнуть глубже, то, наверное, заплакала бы, а плакать при нем я уже не могу.

— Значит, так.

— Надежда…

— Нет. Теперь я. Вы пришли в мой дом, где за стеной сидит ребенок, которому вы вчера обещали нормальный мир. Вы принесли сюда чужие письма, свою злость и свое право. Я понимаю, как это выглядит. Понимаю, почему вы не верите. Но если вы сейчас останетесь, мы сорвемся оба. А Миша услышит каждое слово.

Он сжимает челюсть.

— Мы не закончили.

— Закончили. Не при Мише.

— Вы думаете, сможете просто закрыть дверь?

— Нет. Я уже давно так не думаю.

Он смотрит на меня, и в этом взгляде на секунду снова появляется человек, который вчера стоял на моей кухне слишком близко и говорил, что не знает, что делает. Но теперь между нами лежат распечатки, доверенность, Корсаков, шесть потерянных лет и мой страх.

— Уходите, — говорю я.

Он не двигается.

— Уходите, Степан. Если в вас осталось хоть что-то от человека, который вчера держал Мишу за руку в парке, не устраивайте разборок в его прихожей.

Эта фраза доходит. Я вижу, как он вздрагивает почти незаметно, как будто я не повысила голос, а ударила. Он опускает взгляд, потом смотрит на дверь комнаты. Миша тихо напевает что-то себе под нос, машинки стучат по полу.