Он переводит взгляд с меня на Надю. Та кивает. И он послушно идет к выходу, но в дверях останавливается. Поворачивается.

— Мам, если что, я рядом.

Соболева сжимает его плечо.

— Знаю.

И вот эта короткая фраза, сказанная тихим, ровным голосом, почему-то выбивает из меня остатки желания продолжать разговор прежним тоном.

Потому что, если сейчас я ударю по ней снова, он почувствует. Возможно, не поймет, но почувствует. А я, кажется, уже не имею права делать вид, что это неважно.

Миша выходит. Дверь закрывается. В кабинете снова становится тихо.

Соболева стоит посреди комнаты. Бледная, но собранная. Смотрит на меня так, будто я опасен. И самое неприятное, сейчас она права. Я чувствую, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулак.

— Я погорячился, — произношу медленно. Каждое слово дается с трудом.

Она поднимает голову. В глазах недоверие, смешанное с осторожностью.

— Я хочу знать правду. — Голос ровный, хотя внутри все кипит. — Тест ДНК — это единственный способ.

Она делает шаг ко мне.

— А если правда не понравится вам?

Мы смотрим друг на друга. Между нами по-прежнему стол, документы, Алиса, Миша и шесть лет неизвестности. Слишком много для одного кабинета.

— Тогда будем решать дальше.

— «Будем»? — переспрашивает она. Голос у нее тихий, но я слышу в нем сталь.

— Да.

— А если я не соглашусь?

Я с силой сжимаю челюсть. Очень хочется ответить жестко, быстро, чтобы закончить этот бесконечный спор. Но за дверью ребенок рисует рядом с моим секретарем и считает, что я могу быть хорошим человеком.

Проклятье.

Делаю глубокий вдох.

— Тогда мне придется идти юридическим путем, — говорю я. — И это будет хуже для всех.

— Вы говорите «для всех», но думаете «для меня».

— Я думаю о нем.

— Вы знаете его три дня.

— А, возможно, должен был знать шесть лет.

Она открывает рот, но не находит слов. Закрывает. Потом снова открывает.

— Говорю же, я не знала.

— Я услышал.

— Нет, не услышали. Вы просто временно отложили обвинение.

И она права. Черт возьми, права. Челюсть сводит. Пальцы сами сжимаются в кулак. Но я молчу. Потому что если открою рот сейчас, скажу то, о чем потом пожалею.

— Вы думаете, что имеете право ворваться в нашу жизнь и сломать все? — ее голос дрожит, но она держится.

— Я не ворвался. — Слова вырываются раньше, чем я успеваю их удержать. — Меня туда привел ваш сын.

Соболева замирает. Я тоже.

Потому что это правда. Дикая, невозможная, смешная правда. Мальчик вошел в мой кабинет с хомяком и сказал, что нашел папу. А я тогда решил, что это детская нелепость. Отмахнулся. Разозлился.

Сейчас уже не уверен.

Она долго молчит. Смотрит в пол, потом на меня, потом снова в пол. Я вижу, как ее плечи опускаются, будто она сбрасывает неподъемный груз.