— Да.

— Надежда, — голос у него спокойный, деловой, без напора, но я чувствую, что он звонит не для того, чтобы спросить, как мы добрались. — Завтра утром в девять тридцать едем в клинику. Я за вами заеду.

Я не понимаю.

— Что завтра утром?

— Материал для анализа. Чем быстрее сдадим, тем быстрее получим результат.

Внутри все обрывается. Я думала, у меня будет время. Неделя. Две. Возможность подготовиться, привыкнуть к этой мысли, найти способ сказать Мише — или не говорить. А он просто берет и отрезает «завтра утром».

— Так нельзя, — выдыхаю я. — Миша не понимает, что происходит. Это нельзя так резко…

— Тем лучше, — перебивает он. — Он и не должен понимать.

Я сжимаю телефон. Пальцы холодеют.

— Мы не можем просто прийти в клинику и сказать: «Давайте проверим, ваш ли он сын».

— Поэтому мы ничего такого не скажем. Без слов «отец», «сын», «права». Просто анализ. При вас. В нормальной клинике. Для Миши это будет обычный медицинский тест — мазок, не больно, быстро.

Он думает о Мише. Не о документах, не о юридической чистоте, а о том, чтобы мальчик не испугался. Я не ожидала этого. И это сбивает с толку сильнее, чем если бы он просто давил.

— А если я откажусь? — спрашиваю тихо. Сама не знаю, зачем.

Степан молчит секунду.

— Тогда мне придется идти другим путем. Но я не хочу этого. Поэтому завтра мы едем все вместе.

Я замираю.

— Кто «все»?

— Для анализа нужно согласие родителя или законного представителя. Вы не являетесь ни тем и ни другим.

Я знаю, но слышать это от него все равно что получить удар под дых.

— Я уже связался с Людмилой Сергеевной, — продолжает он. — Она и Николай Петрович приедут в клинику завтра к девяти тридцати. Вопрос с согласием решен.

Холод разливается по животу, поднимается к груди.

— Вы обещали… — мой голос срывается.

— Я обещал «пока». Обстоятельства изменились.

— Вы не имели права!

— Имел. Если мы хотим получить официальный результат, который можно будет использовать, согласие опекунов необходимо. Вы это знаете не хуже меня.

— Вы не могли предупредить меня раньше?

— Я предупреждаю сейчас. Завтра в девять тридцать я за вами заеду. Воронцовы подъедут сами.

Я молчу. В голове шум, пальцы дрожат.

— Надежда, — голос Степана становится чуть тише, — это нужно сделать. Завтра. Я должен знать правду.

Я сжимаю кулак. Ногти впиваются в ладонь.

— Хорошо, — говорю я.

— Завтра в девять тридцать. Я заеду.

— Мы сами доберемся.

— Как хотите.

Степан обрывает звонок. Я смотрю на темный экран и чувствую, как руки начинают дрожать. Людмила Сергеевна. Николай Петрович. Они будут там. Они уже знают. И они наверняка уже строят планы.