В коридоре Людмила Сергеевна догоняет нас. Я чувствую ее приближение по резкому запаху тяжелых, дорогих духов, слишком навязчивых для больничного коридора.

— Наденька, — голос тихий, но в нем уже не ласка, а деловая собранность. Она берет меня под локоть, пальцы холодные, цепкие. — Мы, конечно, очень вам благодарны за все, что вы сделали для Миши. Но теперь ситуация меняется. Надо будет пересмотреть наши договоренности.

Я сжимаю сумочку. Кожаный ремень скрипит под пальцами.

— В каком смысле?

— В прямом, — она говорит это спокойно, будто объясняет ребенку прописные истины. — Если тест подтвердится, у Миши появится отец. Не просто отец, а Степан Макаров. Человек с возможностями, связями, ресурсами. Вы же понимаете, что для мальчика это совсем другой уровень жизни. И я, как официальный опекун и родная бабушка, должна буду пересмотреть, где ему лучше расти.

— Он растет у меня, — говорю я. Чувствую, как горло сдавливает. — Три года.

— Мы помним. И мы вам очень благодарны. Но вы сами понимаете, Наденька, юридически вы ему никто. А отец — это отец. Даже если он появился только сейчас. — Она делает паузу, смотрит на меня с легкой, почти жалостливой улыбкой. — И потом, вы честно ответьте себе: что вы можете ему дать? Свою маленькую квартиру? Свою зарплату? А у него теперь может быть все. И мы не имеем права лишать его этого будущего.

Я молчу. Внутри все холодеет. Пальцы, сжимающие сумку, немеют.

— Мы не хотим забирать Мишу силой, — продолжает она. — Но мы хотим, чтобы все было правильно. По справедливости. И, конечно, мы будем участвовать в его жизни. Я ему родная бабушка. А вы, Наденька… вы останетесь другом семьи, и будете навещать Мишу, если его отец позволит.

Это «навещать» бьют больнее, чем если бы она сказала «уходи».

Она механически, почти не глядя, похлопывает меня по плечу и отходит к Николаю Петровичу, который уже ждет ее у выхода. Я остаюсь стоять в коридоре. Ноги будто приросли к полу. В груди пустота и тупая, тянущая боль.

Миша рядом. Он грызет леденец и смотрит то на меня, то на уходящих Воронцовых.

— Мам, а бабушка чего хотела?

— Ничего, — говорю я. Голос звучит ровно, но губы дрожат. — Пойдем.

Выходим на улицу. Солнце бьет в глаза, и я щурюсь, поднимая руку, чтобы прикрыться. Следом выходит Степан и идет к машине. Увидев нас, он останавливается.

— Почему не дождались меня? — спрашивает он. — Я отвезу вас,

Я сажусь на заднее сиденье рядом с Мишей. Пристегиваю его, потом себя. Смотрю в окно. За стеклом проплывают деревья, дома, чужие люди.

Сегодня я узнала, что Воронцовы не просто пассивные наблюдатели. У них есть план. И в этом плане я не главное действующее лицо. Я временный персонал, который можно заменить, когда появится лучший вариант.