Закрываю глаза. Ладони все еще холодные, пальцы не слушаются. Миша рядом возится с леденцом, и я держу его за руку, чтобы чувствовать, что он здесь. Что пока он со мной.

Мы едем молча, именно поэтому я вздрагиваю, когда мой теелфон оживает. Корсаков.

— Да, Алексей Валерьевич.

— Соболева, подписание переносится.

Я замираю.

— Почему? На сколько?

— На три-четыре дня. Вскрылся еще один момент, нужно перепроверить. Пока не разберемся, не можем фиксировать условия.

Внутри разливается странное облегчение. Время. У меня есть время.

— Для нас это даже удобно, — продолжает Корсаков. — Вы спокойно подготовите доверенность. Без суеты, без ошибок.

Облегчение сменяется тяжестью.

— Да, — говорю я.

— Макаров сегодня был в офисе?

— Да.

— Нервничает?

Я смотрю на Степана в зеркало заднего вида. Он ведет машину, смотрит на дорогу. Лицо спокойное, только линия челюсти становится жестче…

— Немного, но не без причины, — отвечаю.

— У всех есть причины, Надежда. Важно, кто ими умеет пользоваться.

Он отключается. Я кладу телефон в сумку и снова смотрю в окно.

— Это был Корсаков? — голос Макарова возвращает меня в реальность.

— Да. Сделка переносится на три-четыре дня. Уточняют какой-то момент. Официальное уведомление, скорее всего уже у вас на почте.

— Ясно. — безэмоционально отвечает Степан, но чуть дольше задерживает на мне внимательный взгляд. — Результаты теста придут мне на почту. Я дам вам знать. А завтра жду вас в девять утра, как обычно.

— Хорошо.

Он высаживает нас у подъезда, заглушив двигатель, и на секунду в салоне становится очень тихо. Миша уже возится с ремнем, пытается расстегнуться сам, и я помогаю ему, не глядя на Степана. Но чувствую его взгляд на себе, на Мише, на своих руках, которые чуть дрожат.

— Спасибо, — говорю я, открывая дверь.

— Не за что.

Миша вылезает первым, тянет меня за руку. Я уже почти выхожу, когда Степан тихо, почти не разжимая губ, произносит:

— Надежда.

Я замираю. Оборачиваюсь.

— Завтра не опаздывайте.

— Будем вовремя, — отвечаю я.

Выхожу, закрываю дверь. Машина не трогается с места, пока мы не заходим в подъезд. Я чувствую это спиной, затылком, каждой клеткой. Он не уезжает. Я не оборачиваюсь.

Дома Миша сразу уходит в свою комнату, я слышу, как он возится с игрушками, напевает что-то под нос. Шурик в клетке деловито перебирает свои запасы.

Я прохожу на кухню и сажусь за стол.

На кухне тихо. Слишком тихо после клиники, чужих голосов, запаха антисептика и Воронцовского мягкого, почти ласкового «вы останетесь другом семьи». Я сижу за столом, не снимая пиджак, и смотрю на телефон, лежащий передо мной экраном вверх.