— Доволен? — спрашивает он.

Миша светлеет лицом.

— Да.

— Тогда выйдите из моего кабинета и больше не устраивайте в нем проверок на доверие.

— Хорошо, — легко соглашается Миша. — Только ты его не потеряй. Я и так знаю, что не потеряешь, но все равно.

— Иди, — говорит Степан.

Миша кивает так, будто получил официальное подтверждение серьезного соглашения, и бежит обратно в приемную.

Дверь закрывается.

Я сижу, не поднимая глаз.

— Простите, — говорю наконец.

— За что именно? — спрашивает он.

— За все.

— Очень широкий диапазон.

Я все-таки смотрю на него. На столе, рядом с договором и ручкой, лежит зеленый динозавр. Макаров замечает мой взгляд.

— Если вы сейчас скажете «он ребенок», я это и без вас знаю.

— Не скажу.

— Хорошо.

Он возвращает взгляд в документы.

— Продолжим.

И мы продолжаем.

Только теперь я уже не могу перестать думать о двух вещах сразу: о том, что мой сын доверяет ему так, будто знает его давным-давно, и о том, что сам Степан не отбросил это доверие в сторону. Не посмеялся.

Принял.

И именно это теперь не дает мне спокойно смотреть в документы.

Через полчаса у Степана звонит телефон. Он смотрит на экран, и лицо у него становится жестче.

— Да.

Голос у него ровный, но я уже умею слышать под этим ровным тоном напряжение. Он встает из-за стола и отходит к окну. Не потому, что хочет спрятать разговор. Просто так ему удобнее держать себя в руках.

— Нет, — говорит он. — Я сказал нет.

Пауза.

Я не смотрю на него открыто. Делаю вид, что читаю пометки в договоре. Хотя слышу каждое слово.

— Меня не интересует «все так делают». Если в пакете есть риск, мы его показываем.

Еще пауза.

Его плечи становятся жестче.

— Нет. Срок я тоже не двину таким способом. Либо мы делаем это нормально, либо не делаем вообще.

Я медленно поднимаю голову.

Он стоит у окна, одной рукой держит телефон, второй упирается в подоконник. Свет из окна режет по скулам. В лице нет ни сантиметра мягкости.

— Слушайте внимательно, — говорит он уже тише. От этого голос звучит еще жестче. — Я не люблю, когда мне врут в глаза. Но еще больше я презираю людей, которые улыбаются в лицо, а за спиной подсовывают дрянь и называют это бизнесом. Если кто-то хочет играть в такие игры — без меня.

Он замолкает, слушает, потом добавляет:

— И в моем окружении таких людей тоже не будет. Это понятно?

Я перестаю листать бумаги. Мне вдруг становится очень не по себе. Потому что именно это я и должна сделать.

Не врать ему в лицо, нет. Еще хуже. Войти в доверие, стать для него удобной и безопасной, а потом подвести к документам, которые он подпишет себе в ущерб.