Макаров завершает разговор резко, без вежливой концовки. Просто убирает телефон в карман и какое-то время молча смотрит в окно.

Потом оборачивается.

— На чем мы остановились?

Я смотрю на него секунду дольше, чем нужно.

— На приложении к основному пакету.

— Тогда вернемся к нему.

Он подходит к столу, берет ручку, потом замечает рядом динозавра. На долю секунды в лице мелькает что-то вроде раздраженного смирения. Он отодвигает игрушку чуть левее, чтобы не мешала, и садится.

— Итак, — говорит он. — Еще раз. Коротко.

Я делаю вдох.

— Если вы хотите закрыть блок без последующей зачистки, вам нужно три вещи. Нормальный реестр. Чистое приложение по рискам. И убрать из формулировок ту красивую чушь, которую ваши люди пытаются выдать за юридическую аккуратность.

Он смотрит на меня внимательно.

— Красивую чушь?

— Да.

— Смело.

— Зато честно.

На этот раз уголок его рта все-таки дергается. Почти незаметно.

— Продолжайте, — говорит он.

И я продолжаю.

Но уже не так, как час назад.

Потому что теперь между нами на столе лежит не только папка с документами и дурацкий зеленый динозавр. Между нами лежит еще и то, что я только что услышала.

Он жесткий. Тяжелый. Неудобный. Может придавить одним голосом. Может смотреть так, что хочется срочно стать лучше, тише и профессиональнее. Но он не про грязную игру.

И от этого у меня в груди становится совсем нехорошо.

Я пытаюсь стряхнуть это ощущение весь оставшийся день, но оно цепляется намертво. Домой я привожу его с собой.

Миша разбрасывает носки по комнате так, будто это его личный способ отмечать окончание рабочего дня. Шурик шуршит в клетке. На кухне пахнет гречкой, яблоком и чем-то очень домашним, от чего особенно остро чувствуется весь день, который я только что прожила.

— Мам, а он динозавра не потерял? — спрашивает Миша из комнаты.

— Не потерял.

— Я же говорил.

— Что именно ты говорил?

— Что ему можно доверять.

Я молчу.

— Мам?

— Что?

— Ты чего такая грустная?

Я ставлю кружку на стол.

— Устала.

— А он?

Вот это простое «он» почему-то задевает сильнее, чем должно.

— Кто?

— Ну он. Дядя Сте… Степан.

Я опускаю глаза в кружку.

— Наверное, тоже.

Миша удовлетворенно кивает и убегает обратно к себе. Для него этого ответа достаточно. Для меня — нет.

Я остаюсь на кухне одна. Сижу за столом, смотрю в темное окно и слишком ясно слышу его голос у окна.

Я презираю людей, которые улыбаются в лицо, а за спиной подсовывают дрянь… И в моем окружении таких людей не будет.

Я должна войти к нему в доверие. Именно этого от меня хочет Корсаков. Я должна стать удобной. Полезной. Безопасной. Такой, чтобы он перестал ждать удара. И с каждой новой встречей мне все труднее называть это работой.