Миша замирает.

— Получилось.

— Получилось, — подтверждает Надя.

Несколько секунд мы стоим втроём посреди парка и смотрим, как маленький воробей прыгает по ветке, живой, взъерошенный и совершенно уверенный, что весь мир обязан подстроиться под его первые полёты.

В переноске недовольно шуршит Шурик.

— Он ревнует, — сообщает Миша.

— К воробью?

— Конечно. Он же раньше был главным приключением.

— Теперь он главный наблюдающий, — говорит Надя.

Я смотрю на переноску.

— И главный подозреваемый при порче документов.

Шурик отвечает коротким скрежетом. Видимо, не отрицает.

Мы идём дальше по аллее. Миша рассказывает, что если у воробья есть мама, она наверняка очень волновалась, а если нет, то парк может быть его домом, потому что тут много деревьев и крошек. Надя слушает, иногда поправляет шарф на его шее. Я несу переноску и рюкзак, и почему-то это кажется мне важнее любого портфеля, который я когда-либо держал в руках.

У пруда Миша останавливается.

— А когда мы домой вернёмся, я допишу договор.

Надя настораживается.

— Что именно?

— Что если кто-то маленький потерялся, его надо найти. Но не забирать сразу. Сначала спросить, где его дом.

Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. И понимаю, что наш шестилетний сын только что сформулировал всё лучше взрослых.

— Хороший пункт, — говорю я.

— Шурик подпишет?

— Если не съест.

Миша вздыхает.

— Значит, надо сделать две копии.

Надя смеётся и прижимается плечом к моей руке.

— Практичный ребёнок.

— Весь в тебя.

— В тебя тоже.

— Тогда у него нет шансов вырасти простым человеком.

— Зато будет надёжно подготовлен к жизни с хомяком.

Мы сворачиваем к выходу из парка. Живой воробей уже исчез где-то в ветках. Миша машет ему на прощание, хотя не знает, где именно он сидит.

— Пока, воробушек! — кричит он. — Летай нормально!

Надя качает головой.

— Очень поддерживающе.

— Зато от души.

Я ставлю переноску на скамейку, чтобы перехватить рюкзак удобнее, и вдруг чувствую, как Надя касается моей ладони. Не случайно. Не чтобы удержаться. Просто так.

Я переплетаю наши пальцы.

— Ты счастлив? — спрашивает она тихо.

Я смотрю на Мишу, который идёт впереди и объясняет Шурику, что тот всё равно важнее воробья. Смотрю на Надю, на её волосы, выбившиеся из-под шарфа, на кольцо, на спокойную улыбку. На парк, мокрые листья, переноску с хомяком, плюшевого воробья у сердца и жизнь, которую я когда-то точно не смог бы запланировать.

— Да, — отвечаю я. — Очень.

Она кивает, будто именно это и хотела услышать.

— Я тоже.

Миша оборачивается.

— Вы опять там целуетесь?

— Нет, — говорим мы одновременно.

Он подозрительно щурится.