— А от кого ребенок?

— Не знаю. Она не говорила. Может, и сама не знала, — он пытается пошутить, но я не смеюсь. — Слушай, Степан, ты бы у кого-нибудь другого спросил. У нее подруга была, Надя какая-то. Они близкие были.

Я сжимаю телефон сильнее.

— Я знаю.

— Ну тогда спроси у нее. Зачем через меня?

— Потому что хочу узнать раньше, чем спрошу.

Глеб замолкает. Он понимает, что я не отстану.

— Ладно, — вздыхает он. — Я позвоню паре человек. Может, вспомнят. Но быстро не обещаю.

— Сегодня позвонишь?

Он опять вздыхает, но не спорит.

— Хорошо. Постараюсь в течение часа узнать что-нибудь.

— Спасибо. Жду.

Я сбрасываю вызов и медленно кладу телефон на стол.

Погибла. Ребенок был. Все сходится. Но точного подтверждения нет. Смотрю на экран, который уже потух. Потом на папку с документами. На ручку. На пустое место, где лежал динозавр.

Жду.

За окном темно. В кабинете тихо. Глеб обещал позвонить в течение часа. Значит, я буду сидеть и смотреть на телефон. Каждую минуту. Пока не узнаю.

Я заставляю себя вернуться к документам. Пять минут. Десять. На одиннадцатой минуте в приемной что-то шуршит.

Сначала я не реагирую. Вентиляция, пакет. Марина могла оставить что-то на стойке. В большом офисе вечером всегда хватает звуков, которые днем тонут в голосах, звонках и шагах сотрудников.

Шорох повторяется. Уже ближе. Я поднимаю взгляд от папки и прислушиваюсь. Тихо. Потом снова: короткое, деловитое шуршание у дивана.

Я медленно встаю. Если это мышь, охрана завтра получит очень содержательную беседу о санитарном состоянии этажа. Если это пакет, у меня, видимо, уже начались слуховые галлюцинации на фоне Алисы Кравцовой и ребенка, который слишком похож на меня.

Выхожу в приемную и вижу у ножки дивана маленький рыжий комок. Сидит и умывается. Лапкой по морде, лапкой по уху — сосредоточенно, деловито, будто он здесь главный, будто его совершенно не смущает поздний вечер, пустой офис и мое присутствие.

Я останавливаюсь. Он тоже. Мы смотрим друг на друга.

— Только тебя сейчас не хватало, — говорю я в пустоту.

Шурик на секунду замирает, поворачивает морду в мою сторону. Смотрит. В его глазах ни тени раскаяния. Вообще-то, он тут по делу. Потом моргает черными бусинами глаз и продолжает умываться.

Я оглядываю приемную. Клетки нет. Соболевой нет. Мальчика нет. Значит, они уехали и даже не поняли, что один представитель их хаотичного семейства остался у меня в офисе.

Скорее всего, поймут вечером.

И я почти вижу, как Соболева стоит посреди квартиры с пустой клеткой в руках, как у нее сначала бледнеет лицо, потом сжимаются губы, потом начинается это ее героическое «я все сейчас решу».