Перед глазами сразу возникает Надя на кухне. Надя, которая сказала: «Я растила Мишу с тех пор». Я растила. Не «помогала». Не «иногда забирала». Растила.

— Почему ребенок у нее, если опекуны Воронцовы?

— Насколько я понял, им тяжело. Возраст, привычная жизнь, не готовы были тащить маленького ребенка каждый день. А Соболева была рядом с Алисой, ребенок к ней привык. Все договорились. Воронцовы официально опекуны, она фактически с ним живет и занимается.

— Все договорились, — повторяю я.

Получается тихо.

— Ну… да. Типа всем удобно.

Всем удобно. Воронцовы сохраняют статус. Деньги. Право решать. Соболева растит ребенка. А я…

Я вообще не существую в этой схеме. Шесть лет. Я не существую шесть лет.

— Они знали, кто отец? — спрашиваю я.

— Понятия не имею. Ты сам понимаешь, если Алиса никому не говорила…

— Она могла сказать матери.

— Могла.

— Или подруге.

Пауза.

— Могла, — осторожно говорит Глеб.

Вот здесь внутри становится особенно холодно. Надя. Ее глаза вчера на кухне. Ее рука на моем локте. Ее голос: «Вы меня пугаете».

Знала? Не знала? Если знала, почему молчала? Если не знала, почему у меня все равно такое чувство, будто меня только что ударили?

Я медленно сжимаю свободную руку в кулак. Ногти впиваются в ладонь, и эта боль хотя бы понятная.

— Скинь мне все, что нашел.

— Степан, — Глеб впервые за весь разговор говорит мое имя не как старый знакомый, а как человек, который понимает, куда все идет. — Ты сейчас не делай резких движений.

Я смотрю на стеклянную вазу.

Шурик сидит на белых камнях, держит в лапах орех и смотрит на меня своими черными бусинами. Абсурдная, рыжая точка в кабинете, где только что рухнуло шесть лет моей жизни.

— Поздно, — говорю я.

— Что?

— Скинь информацию.

Я отключаюсь.

Телефон остается в руке. Я еще несколько секунд держу его у уха, хотя разговор уже закончился. Потом аккуратно кладу на стол.

Слишком аккуратно. На столе документы по сделке. Папки. Ручка. Телефон. Ваза с задержанным хомяком. Все на своих местах.

Кроме меня.

Я резко разворачиваюсь и прохожу к окну. Стекло отражает кабинет, мое лицо, белый ворот рубашки, жесткую линию плеч. В отражении я выгляжу спокойно.

Хорошая шутка. В висках стучит. Алиса родила сына. Михаил Кравцов. Отец не известен. Людмила Сергеевна и Воронцов оформили опеку. Соболева растит его по факту. Шесть лет.

Я смотрю вниз, на огни города, и внутри поднимается ярость.

На Алису за молчание. На Воронцовых за удобную схему. На Соболеву за то, что она стоит в центре всего этого, даже если сама не понимает где. На себя за то, что не заметил. За то, что сидел рядом с мальчиком, смотрел на его лицо, слушал его вопросы, держал его сонного под боком и не сложил очевидное раньше.