«Почему же он так обо мне печется? Я ведь не ребёнок, и теперь физически здорова».
Сквозь пелену тяжких дум, Канне виднелся один человек. Её знакомый попутчик так благотворно сиял профилем, что казалось, более его ничего не волнует. Он будто бы освободился и просто наслаждался обретенной свободой. Почему-то брат Канны много больше наслаждался её выздоровлением, чем сама Канна.
В реальном же мире, позади барышни и вправду, по естественному стоял «знакомый попутчик».
Клайм неотрывно созерцал бледные плечи сестры, часть её обнаженной шеи (прическа в виде высокого хвоста на затылке то позволяла), и улыбался, как улыбаются перед истинной смертью мертвецы. Нежно, мягко, воздушно.
Если бы улыбка взаправду красила человека, то Клайм прямо сейчас оказался бы самым привлекательным женихом на ближайшие километры.
Юноша добился своей основной цели. На этом, он едва не прекратил свои функции, будто бы робот из стали, без воли и разума. И все же достигнув последнего рубежа, перешагнув горизонт, ему не было никакой нужды умирать. Никто этого не желал; да и за место тлеющей пустоты в груди (какую, ожидал ощутить парень), неожиданно разлилось счастье. Клайм вновь ощутил вкус к жизни, к еде, к себе и остальным. Он был счастлив ровно столько, сколько счастлива сестра.
Но вот, с какой-то необъяснимой для себя причиной, Канна полностью затихла, сложив бушующие руки оземь. Будто бы что-то вдалеке узрела, и Клайм прищурился, выводя зрение на новый уровень. С ним он мог видеть дальше, больше, однако этого было недостаточно, чтобы заметить причину, по которой печаль тихо укусила ушко сестры.
— Что-то случилось? — нежно положив ладонь на плечо, юноша присел на колено напротив, равняя тем самым свое лицо и лицо сестры. Так он хотел сделать, но из-за роста получилось, что сестра смотрела на него сверху вниз.
— Нет, ничего, — и вновь взгляд Канны устремился на собственные руки, которые то разжимались, то сжимались. — Тебе не обязательно больше обо мне так беспокоиться.
Клайм остался нем и глух к словам сестры. Он выражал искреннюю обеспокоенность в любой подобный миг жизни. Говоря на чистоту, сестру это начинало выводить из себя. Она отлично знала, каково это, ощущать себя прижатой к постели страшной травмой; отдать на откуп жизни свою гордость как мечника. Честь Канны, как рыцаря святого ранга, на самом деле была уязвлена, и не один раз. Это случалось не часто, но за парочку лет набежало множество инцидентов, когда приходилось сдавливать собственную грудь, дабы сказать слово, которое по-другому не вытянуть; десятки, сотни раз, сестра чувствовала стыд и немощность. В первую очередь по отношению к себе самой.