Кандар сжал ладони в твердые кулаки и взревел львом, обозвав Лили стервой. Правда всего лишь мысленно. Кандару слегка полегчало, и он наконец начал думать головой. Начал думать, не значит, что умные мысли озвучивались.
Идущие позади девочки, на каждую реплику их родителей, вздрагивали. Айша — меньше, Мию — больше.
«Моя дочь ни в чем не виновата, как бы вы её не обвиняли».
«А кто живёт в этой деревне всю жизнь? Кто знает её границы? Поверьте, если бы я кого-то обвиняла, то сперва созвала бы людей, ведь правда за мной. Вам не хватает смелости наказать собственную дочь? Боюсь вы путаете любовь и баловство. По-настоящему любить родную кровиночку, значит уметь её оберегать. Даже если для этого придется платить её же здоровьем.»
У истоков Лили, как ни странно, стояло желание защитить свою дочь. Не просто физически, но и морально. И если Айша вытерпела все удары по пятой точке, когда её новоявленная подруга смотрела, то ради равновесия справедливости, Лили считала праведным делом, увидь Айша противоположную картину. Или хотя бы услышь угрозу отца той подруги, о точно такой же порке.
В таком случае равновесие восстановится, и виноватыми, как и было изначально останутся оба, оба ребенка будут наказаны.
Искаженное восприятие справедливости и составляло собой основу человека по имени Лилия Грейрат.
«Не матери, которая нарядила свою дочь прислугой, говорить мне о любви».
Время остановилось, или так казалось только маленькой Мию? Девочка ответа не знала, однако видела, как после этих слов, все остановилось. И её ноги, и ноги Айши, которая приоткрыла рот в удивлении, и даже ветер, который так загонялся в уши, и заглушал разговор отца.
«При всем уважении, охотник, или кем вы себя считаете» Лили крепко поджала губы, и сощурила глаза. «Но я не вижу смысла вам влезать в эту глупую ссору».
Если оставить все обиды и предупреждения в стороне, спрятать их в шкаф, запереть на ключ, а ключ по народной традиции спрятать в яйцо, которое спрячут в утке, а ту в коне, а коня в чулане, то Кандар, слегка погорячился. Он осознал ошибку, сказанную секундой назад. Сожалеть ему в мыслях было дозволено не над тем, какой он нехороший, а над тем, что Лили, все-таки горничная Нилрема Панацеи, и одно её слово, жалоба, указательный палец может решить, останется ли жена Кандара при былом, или встанет на ноги.
Отец заигрался в спасителя от безделушки, когда обещал супруге восстановить жизнь. Ему все ещё казались слова Лили неправильными, жестокими, холодными, словно любовь была чем-то, что можно измерить в цифрах, но её неоспоримый фаворитет у Панацеи лежит в её руке не хуже козырной карты.