Он резко повернулся, чтобы уйти, словно это решение давалось ему ценой невероятных усилий.
— Давид! — позвала я, сама не понимая, зачем это делаю.
Он остановился в дверях, но не обернулся. Его плечи были напряжены так, словно он держал на них свод небес.
— Врач в той маленькой клинике… она сказала, что это уникальная генетическая черта. Что она есть только у тебя и теперь у него.
— Да. Мой отец называл это «меткой зверя», — он горько, почти неслышно усмехнулся. — Оказалось, это просто лишняя, невидимая ниточка, которая намертво связывает нас с теми, кого мы любим, но не ценим вовремя.
Я помолчала, слушая писк монитора.
— Приходи завтра, — сказала я, глядя в окно на огни ночного Сочи. — В десять утра. Будет обход главного врача. Он обещал провести детальное УЗИ на хорошем оборудовании. Показать его… во всех подробностях.
Давид медленно, словно не веря своим ушам, обернулся. Его лицо, до этого застывшее как маска, вдруг осветилось такой отчаянной, почти детской надеждой, что мне на мгновение стало больно в груди.
— Ты… ты действительно разрешишь мне… увидеть его? Не через судебный приказ?
— Я не могу запретить своему ребенку познакомиться с человеком, который ради него прыгнул в бездну. Но помни, Громов: один неверный шаг, одна попытка надавить, одно слово про «куклу» или «собственность» — и я исчезну так, что тебя не спасет ни один детектив мира. Теперь у меня есть на это деньги.
— Я понял, — он быстро и серьезно кивнул, и на его губах впервые за всё время появилась слабая, почти человеческая улыбка. — В десять. Я буду один. Без охраны. И с цветами, которые… которые не лилии. Какие ты теперь любишь?
— Пионы, — ответила я, закрывая глаза от накатившей усталости. — Белые пионы. Говорят, они символизируют начало новой жизни.
Когда дверь за ним бесшумно закрылась, я наконец-то позволила себе выдохнуть. Война не закончилась, нет. Она просто перешла в ту сложную, мучительную стадию, где вместо залпов тяжелых орудий начинаются долгие переговоры. Но теперь я знала точно: в этой игре я больше не «бракованный товар». Я — та, кто диктует условия мира.
Я осторожно положила руку на живот и почувствовала легкий, едва уловимый, но такой отчетливый толчок.
— Слышал? — прошептала я в тишину палаты. — Твой папа начинает учиться манерам. Посмотрим, на сколько его хватит.
Утро в Сочи после шторма всегда кажется неестественно тихим, почти стерильным. Как будто природа, осознав масштаб своего ночного безумия, теперь пытается загладить вину, подсовывая нам картинку идеального рая. Солнце, ярко-желтое и наглое, заливало палату, превращая капли вчерашнего дождя на оконном стекле в россыпь мелких бриллиантов. Воздух, пропитанный йодом, озоном и едва уловимым ароматом цветущих магнолий, проникал сквозь приоткрытую фрамугу, медленно вытесняя тяжелый, удушливый запах больничных антисептиков и казенного мыла.