— Скоро. Завтра утром мы поедем в Монтрё. Но есть одна маленькая деталь. Наши специалисты проанализировали ту часть кода, которую вы нам дали. Они обнаружили в ней «спящий» вирус. Очень изящный. Он должен был стереть все данные, если бы мы попытались копировать их без вашего ведома.
Грейсон посмотрел на неё поверх очков. В его взгляде не было злости, только холодное любопытство.
— Вы очень опасная женщина, Аврора. Даже опаснее Давида. Он действовал логично. Вы действуете… отчаянно. И это делает вас непредсказуемой.
— Я просто защищаю свою семью, лорд Грейсон.
— Семья — это слабость, — старик отпил вина. — Именно семья погубила Соколова. Именно семья заставила Воронцова совершить ошибку. Но вы… вы превратили свою семью в щит. Завтра мы проверим, насколько он прочен. Если вирус не будет удален до завершения транзита, Давида отключат от аппаратов. И на этот раз никакие нейрохирурги его не спасут.
Аврора встретила его взгляд. Внутри неё бушевал шторм, но внешне она оставалась спокойной.
— Вирус исчезнет, как только Давид узнает меня и сожмет мою руку. Это моё условие. Живой и осознающий Давид в обмен на чистый код.
Грейсон медленно кивнул.
— Договорились. А теперь ешьте, Аврора. Вам нужны силы. Впереди у нас очень долгий день. И, возможно, еще более долгая жизнь. Если, конечно, вы не решите совершить очередную глупость.
Аврора взяла вилку. Она смотрела на заснеженные пики Альп и думала о том, что где-то там, среди этого холода, решается судьба не только её мужа, но и всего мира.
Гамбит был принят. Фигуры расставлены. И теперь оставалось только ждать, чей ход окажется фатальным.
Утро в Гштааде началось не с солнечного света, а с плотного, молочно-белого тумана, который поднялся из долины и поглотил шале лорда Грейсона. Аврора стояла у окна своей спальни, наблюдая, как верхушки елей тонут в этой серой хмари. Холод от панорамного стекла проникал сквозь шелк её халата, но она не отходила. В этом тумане была какая-то пугающая метафора всей её жизни: она знала, что горы здесь, она знала, что внизу лежит мир, полный опасностей, но видеть ничего не могла. Ей оставалось только чувствовать.
Она приложила ладонь к животу. Пятый месяц. Малыш сегодня был необычайно тихим, словно тоже затаился перед решающим броском. Аврора закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо Давида — не того бледного, опутанного трубками человека, которого она видела в Москве, а того Громова, который когда-то смотрел на неё с той пугающей смесью властности и скрытой нежности. Ей нужно было это воспоминание. Оно было её топливом.