— Куда мы теперь? — спросила она.
— Туда, где Балабанов нас не достанет, — Давид обнял её за плечи. — Мы идем к архипелагу Земля Франца-Иосифа. Там, среди льдов, спрятано то, что поможет нам закончить эту войну.
Скрежет многометрового арктического льда о титановые обводы «Снежного буревестника» напоминал низкий, вибрирующий стон раненого доисторического зверя, который разносился по всей стальной утробе ледокола, проникая в самые кости его обитателей. Этот звук, монотонный и пугающий, стал для Авроры новой формой тишины. Они находились в эпицентре ледяного ада, на борту судна, которое официально считалось грудой ржавого лома в доках Северодвинска, но на деле являлось самым технологичным автономным ковчегом на планете. Атомное сердце корабля билось ровно, посылая живительные импульсы тепла по километрам медных жил и стальных артерий, и в этом искусственном мире, отделенном от остального человечества бескрайним белым безмолвием, Аврора Громова впервые за долгие месяцы почувствовала, что они не просто беглецы — они стали силой, способной переписать правила игры, установленные Балабановым.
Она стояла у массивного иллюминатора в капитанской каюте, глядя на то, как мощный нос ледокола, освещенный прожекторами, играючи разламывает торосы, превращая их в искрящуюся пыль. Ночь была абсолютной, лишенной звезд, если не считать всполохов северного сияния, которое переливалось над горизонтом призрачными, ядовито-зелеными лентами. Мир, который она знала, мир стеклянных офисов и биржевых котировок, сейчас содрогался в конвульсиях после их удара. Протокол «Икар» не просто раскрыл правду — он вырвал чеку из гранаты, которую Клуб держал в руках десятилетиями. Макс докладывал, что глобальная финансовая система напоминает горящий лес: старые институты рушились, капиталы испарялись, а те, кто считал себя богами, теперь в панике искали спасения. Но Аврора знала: в этом хаосе Балабанов был в своей стихии. Он был архитектором разрушений, и их победа на Шпицбергене была лишь первым актом грандиозной трагедии.
Давид вошел в каюту неслышно, его шаги тонули в мягком ворсе дорогого ковра. На нем был простой темно-синий свитер, но взгляд его серых глаз был тяжелее любого свинца. Он подошел к ней и осторожно обнял сзади, положив ладони на её живот. Ребенок внутри шевельнулся, отозвавшись на тепло его рук. Аврора почувствовала, как по её телу разливается спокойствие, странно контрастирующее с воем ветра за бортом. Здесь, в этой каюте, обставленной с вызывающей, почти имперской роскошью — темное дерево палисандра, натуральная кожа кресел, антикварные латунные инструменты — время словно замедлило свой бег.