Я смотрела на его широкую спину, на его разбитые руки и впервые за долгое время почувствовала не жажду мести, а странную, пугающую смесь жалости и… надежды. Но я тут же отогнала эти мысли. Доверие — слишком дорогая валюта, чтобы тратить её на того, кто уже однажды объявил тебя банкротом.
— Пионы пахнут слишком сильно, — сказала я, чтобы разрушить возникшую интимность момента. — Открой окно пошире.
— Как скажешь.
Он послушно распахнул окно, и в палату ворвался свежий, соленый ветер.
— Аврора? — позвал он, не оборачиваясь.
— Что еще?
— У меня есть дом в Красной Поляне. В горах. Там сейчас идеальный воздух, нет туристов и лучший медицинский пост, который можно развернуть за два часа. Я хочу, чтобы ты провела остаток срока там. Я не буду там жить, если ты этого не хочешь. Только персонал и врачи. Просто… пообещай, что подумаешь.
Я промолчала. Я не хотела соглашаться, не хотела снова принимать его дары. Но я посмотрела на монитор УЗИ, который медсестры еще не успели выкатить, и вспомнила звук этого сердца.
— Я подумаю, Давид. Но не надейся на легкое прощение. Шторм закончился, но берег еще слишком далеко.
Когда он ушел, в палату вернулся Макс. Он выглядел так, будто только что увидел привидение, которое к тому же раздавало автографы.
— Ну что? Он всё еще цел?
— Цел, — я коснулась нежного лепестка пиона. — И, кажется, он действительно сошел с ума. Он отдал мне всё, Макс. Компанию, акции, патент.
Макс присвистнул, садясь на стул.
— Ого. Кажется, наш план «Иуда» превратился в план «Воскрешение». Аврора, ты понимаешь, что теперь ты — самая влиятельная женщина в этом секторе бизнеса? Ты можешь стереть его в порошок одним росчерком пера.
— Я понимаю только одно, Макс. Теперь я — главная мишень. Виктория не остановится, а за ней стоят люди, которым не нравится, что контрольный пакет акций оказался в руках «бракованной куклы».
Я посмотрела на конверт на тумбочке. Белые пионы медленно раскрывались в вазе, обнажая свою нежную, беззащитную сердцевину. Красивые, гордые и невероятно хрупкие. Совсем как моя новая жизнь, которая только что официально началась в этой больничной палате.
В этот вечер я впервые за долгие месяцы заснула без таблеток. Но мне снилось море. Черное, глубокое море, на дне которого лежала тяжелая золотая клетка. И дверь в неё была не просто открыта — она была сорвана с петель. Но я всё еще стояла на пороге, не решаясь выйти наружу.
Горы не умеют лгать. В отличие от моря, которое постоянно меняет маски, или города, прячущего свои язвы за неоновым блеском, хребты Красной Поляны стоят непоколебимо, напоминая о том, как ничтожны человеческие страсти на фоне вечности. Воздух здесь был таким плотным и чистым, что в первые часы после приезда у меня кружилась голова — легкие, привыкшие к смогу мегаполиса и соленой влаге побережья, протестовали против такой чистоты.