***
Позже, когда комната погрузилась в уютный полумрак, Давид зажег небольшую ароматическую свечу. Запах сандала и ванили наполнил воздух. Он притянул Аврору к себе, укрывая их обоих тонким одеялом.
— Балабанов не простит нам этого, — тихо сказала Аврора, глядя на танцующее пламя свечи. — Мы не просто уничтожили его проект. Мы выставили его на посмешище перед всем миром.
— Он уже проиграл, Аврора, — Давид целовал её висок. — Те данные, которые Макс успел выбросить в сеть за секунду до падения системы... это информационная бомба замедленного действия. Прямо сейчас по всему миру вскрываются счета, которые считались неприкосновенными. Люди, которые считали себя богами, теперь будут прятаться в таких же норах, как наша.
— Но он придет за нами.
— Пусть приходит, — в голосе Давида снова зазвучала сталь. — Теперь мы знаем его методы. А он не знает наших. Мы больше не беглецы. Мы — призраки, которые научились наносить удары.
Аврора закрыла глаза, чувствуя себя в полной безопасности под его защитой. В её сознании начали медленно складываться планы на будущее. Впереди были новые города, новые имена, новые битвы. Но сегодня она позволила себе просто быть женщиной.
Она чувствовала тепло его тела, слышала мерный стук его сердца и знала, что ради этого момента стоило пройти через все круги ада. Наследие Балабанова превращалось в пепел, а их любовь, закаленная в этом пепле, становилась фундаментом для нового мира.
Аврора погрузилась в глубокий, целительный сон, и ей снилось, что они стоят на берегу теплого моря, и впереди у них — целая жизнь, свободная от теней прошлого. И хотя она знала, что до этого момента еще далеко, вера в него давала ей силы продолжать путь.
Утро в недрах Шпицбергена не имело цвета и запаха. Оно не заявляло о себе лучами солнца или пением птиц. Здесь, в герметичном коконе сектора «Зета», утро определялось лишь мягким переходом освещения от глубокого индиго к бледному янтарю — так была настроена автоматика, имитирующая циркадные ритмы для тех, кто рисковал сойти с ума в вечной тьме подземелий. Но для Авроры это утро стало первым за долгое время, когда вкус жизни не был отравлен привкусом металла и страха. Она лежала на шелковых простынях, чувствуя, как тяжелое, теплое одеяло обнимает её тело, а рядом мерно и глубоко дышит Давид.
Мир снаружи, лишенный цифровой брони «Иерихона», сейчас содрогался в конвульсиях. Протокол «Икар», запущенный ими в порыве отчаяния, сработал как мощнейшая инъекция правды в гнилое тело мировой элиты. Аврора представляла, как сейчас в стеклянных небоскребах Лондона, Нью-Йорка и Гонконга мечутся люди, чьи имена вчера были синонимами власти, а сегодня стали заголовками в списках Интерпола. Но здесь, в пятистах метрах под слоем базальта и льда, время застыло.