— А вот и ваше «семейное проклятие», — Седов указал кончиком ручки на тонкую, почти прозрачную белую линию внутри крошечного сердечного контура. — Видите? Дополнительная перегородка. Та самая «хорда Громова». Удивительно четкая визуализация для такого срока. Давид Игоревич, поздравляю. Можете не делать тест ДНК. Этот человек — ваша абсолютная копия.

Давид медленно, словно у него подкосились ноги, опустился обратно на стул, не отрывая взгляда от монитора.

— Он… он действительно там? — его голос превратился в хриплый шепот, лишенный всякого пафоса. — Он живой? После всего, что я натворил?

— Более чем, — улыбнулся Седов. — И, судя по тому, как он сейчас активно пинает датчик, он очень недоволен вашим поведением, папаша.

В этот момент малыш на экране совершил резкий кульбит, и я почувствовала отчетливый, сильный толчок изнутри. Не просто «рыбку», а настоящий удар маленькой пятки.

— Он толкается, — выдохнула я, глядя на Давида.

Он робко, с каким-то священным ужасом в глазах, протянул руку. Я замерла, но не отстранилась. Он положил ладонь мне на живот — именно туда, где только что был толчок.

Мир вокруг нас перестал существовать. В эту секунду не было ни разрушенных патентов, ни предательства Виктории, ни лжи врачей, ни моих планов мести. Были только мы трое — и этот ритмичный, неумолимый звук сердца, который связывал нас прочнее любых юридических контрактов и брачных обетов. Давид закрыл глаза, и я увидела, как его плечи, которые он всегда держал так, словно на них лежит свод небес, наконец расслабились.

— Прости меня… — одними губами произнес он, не открывая глаз. Его ладонь на моем животе слегка дрожала.

Профессор Седов деликатно кашлянул, вытирая остатки геля салфеткой.

— Физически — угроза миновала. Но Авроре Александровне нужен покой. Абсолютный. Никаких новостей, никаких судов, никакой деловой активности минимум две недели. Давид Игоревич, я надеюсь, вы в состоянии обеспечить своей семье тишину?

— Я превращу этот город в зону отчуждения, если потребуется, — ответил Давид, мгновенно возвращая себе тон человека, отдающего приказы. Но его рука всё еще оставалась на моем животе, словно он боялся, что если отпустит, магия исчезнет.

***

Когда врачи ушли, атмосфера в палате снова начала меняться. Магия момента медленно рассеивалась, уступая место горькой реальности и нерешенным вопросам.

— Давид, убери руку, — тихо, но твердо сказала я.

Он послушался, но сделал это медленно, словно отрывал часть себя.

— Аврора, я знаю, что одно «прости» ничего не меняет. Я знаю, что ты мне не веришь и, скорее всего, не поверишь никогда. Но тот шторм… когда я видел, как «Чайка» уходит под воду… в моей голове что-то сломалось. Вся моя империя, все мои деньги показались мне кучкой мусора по сравнению с возможностью еще раз услышать твой голос.