— Ты прочитала документы, Аврора?

— Нет. Ждала, когда ты явишься лично и укажешь мне на пункты, написанные невидимыми чернилами. Где там сказано, что в обмен на свободу я обязана отдать тебе право на принятие всех решений?

— Там нет невидимых чернил. И нет условий, — он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в его зрачках отражение вчерашнего шторма. — Я действительно всё подписал. Контрольный пакет акций, патент, счета. Ты свободна. Но я здесь не ради акций.

Я хотела рассмеяться ему в лицо, напомнить про «бракованную куклу» и «качественную модель», но в этот момент дверь палаты снова распахнулась. Вошел профессор Седов, главный врач клиники, а за ним медсестры вкатили массивный аппарат УЗИ.

— Так, молодые люди, — Седов бодро потер руки, не обращая внимания на тяжелую атмосферу. — Хватит заниматься разделом имущества. У нас тут дело поважнее. Аврора Александровна, ложитесь поудобнее. Давид Игоревич, если почувствуете, что земля уходит из-под ног — вон там стоит кушетка. Мужчины вашего типа часто бледнеют при виде того, что на самом деле управляет миром.

Давид даже не шелохнулся. Он встал рядом с кроватью, и я почувствовала, как его рука нерешительно замерла в воздухе, словно он хотел коснуться моего плеча, но в последний момент запретил себе это.

Профессор нанес на мой живот холодный, липкий гель. Я непроизвольно вздрогнула, и в ту же секунду Давид всё-таки перехватил мою ладонь. Его пальцы были горячими, сухими и очень твердыми. Я дернулась, чтобы вырвать руку, но он сжал её чуть крепче — не больно, но властно, словно передавая мне часть своей энергии. Я сдалась. В этот момент мне тоже была нужна опора, даже если эта опора когда-то пыталась меня разрушить.

На экране монитора заплясали серые, черные и белые тени. Седов долго и сосредоточенно водил датчиком, хмурился, что-то замерял, щелкал клавишами. Тишина в палате стала такой плотной, что я слышала собственное сердцебиение. Давид перестал дышать. Его взгляд был прикован к мерцающему экрану с такой силой, словно там решалась судьба не просто его ребенка, а всей его души.

— Так-так… — пробормотал профессор. — Ну, смотрите. Сердечко бьется ритмично. Сто сорок два удара в минуту. Учитывая вчерашний экстрим — это просто феноменально. Крепкий парень.

Седов нажал на кнопку, и палату заполнил громкий, ритмичный, быстрый звук: тук-тук, тук-тук, тук-тук .

Звук самой жизни. Самый честный звук в мире.

Я почувствовала, как по щеке, несмотря на все мои запреты, скатилась слеза. Давид сжал мою ладонь так, что хрустнули суставы, но я не издала ни звука. Его лицо в этот момент было абсолютно беззащитным. Великий и ужасный Давид Громов, человек-скала, смотрел на маленькое светящееся пятнышко на экране так, словно видел само сотворение мира. Его челюсти были плотно сжаты, но я видела, как по его горлу гуляет кадык.