— С вами обоими всё будет хорошо! — закричал он, и в его голосе было столько силы, что я на мгновение поверила, что он может приказать шторму прекратиться. — Я не позволю тебе уйти! Ты слышишь?! Ты мне больше (не) принадлежишь как вещь, Аврора! Ты принадлежишь этому миру, мне, нашему будущему! Ты не имеешь права бросать меня на полпути!

В небе над нами, прямо над развороченной палубой, внезапно вспыхнул ослепительный, почти неземной свет прожектора. Гул мощных лопастей спасательного вертолета ударил по ушам, заглушая рев океана.

Давид начал действовать молниеносно. Он обвязал меня широким страховочным поясом, который прихватил с катера. Его движения были точными, выверенными годами тренировок. Он прижал меня к своей груди, закрывая своим телом от ледяного, режущего ветра, когда мы выбирались на палубу, которую заливало водой по колено.

— Сейчас будет рывок, маленькая моя, — прошептал он мне в самое ухо, и я почувствовала тепло его дыхания. — Закрой глаза. Не бойся. Я не отпущу. Никогда больше в жизни я тебя не отпущу.

Когда нас начали поднимать вверх, в ревущую, пахнущую керосином и солью черноту неба, я в последний раз посмотрела вниз. Остатки старой «Чайки» — символа моего отчаянного бегства и моей недолгой свободы — окончательно поглотила черная бездна.

***

Два часа спустя. Центральная районная больница города Сочи. Отделение интенсивной терапии.

Запах антисептиков, специфический аромат стерильных простыней и тихий, размеренный писк мониторов, отсчитывающих секунды. Самые прекрасные, самые успокаивающие звуки в мире.

Я лежала в отдельной палате под капельницей. Живот всё еще ныл, но та страшная, разрывающая на части боль отступила, оставив лишь тупую тяжесть. Врачи, хмурые и сосредоточенные, провели обследование. Вердикт был краток: «Чудо». Сильный гипертонус на фоне запредельного стресса и переохлаждения, угроза была более чем реальной, но «хорда Громова» оказалась на редкость живучей. Малыш выстоял. Он словно зацепился за жизнь с тем же упрямством, с каким его отец цеплялся за борт тонущей яхты.

Дверь палаты тихо, почти беззвучно скрипнула.

Я ждала появления Макса с его вечными гаджетами или адвоката Марка с кипой бумаг, но в проеме стоял Давид. Он переоделся — видимо, его люди успели купить в ближайшем торговом центре простую серую футболку и свободные спортивные брюки. Он выглядел непривычно… по-человечески. На скуле багровела свежая ссадина, костяшки правой руки были густо замазаны зеленкой и забинтованы, но взгляд… взгляд Громова был таким, каким я его никогда не видела за все три года нашего брака. В нем не было ни капли привычной власти или превосходства. Только бесконечное смирение и какая-то тихая, глубинная печаль.