Яхта, потеряв управление, начала медленно разворачиваться лагом к волне. Я знала, что это финал. Следующий удар просто перевернет судно, превращая его в железный гроб.

Внезапно сквозь пелену дождя, брызг и собственного полуобморочного состояния я увидела нечто невозможное. Черный скоростной катер, тот самый, на котором был Давид, шел наперерез волне, игнорируя все законы навигации и здравого смысла. Его подбрасывало на три-четыре метра вверх, он буквально летел над кипящей бездной, рискуя перевернуться и затонуть каждую секунду.

— Что он творит… он же погибнет… — прошептала я, наблюдая, как человек в черном гидрокостюме на носу катера, обвязавшись страховочным тросом, готовится к прыжку.

Давид. Сумасшедший, одержимый Громов. Он решил взять «Чайку» на абордаж в самый пик шторма, когда даже спасатели береговой охраны не рискнули подойти вплотную.

Катер поравнялся с яхтой всего на долю секунды. Я видела его лицо в проеме разбитого окна — искаженное запредельным напряжением, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, с бледной кожей. В его глазах не было жажды власти. Там была только голая, выжженная страхом молитва. Личная, яростная просьба к Богу, в которого он никогда не верил.

Он прыгнул в тот момент, когда обе палубы оказались на одном уровне.

Секунда, показавшаяся мне вечностью в замедленной съемке. Он едва зацепился за леерное ограждение «Чайки», его ноги на мгновение повисли над кипящей пеной винтов. Волна накрыла их обоих, и на мгновение мне показалось, что море всё-таки забрало его. Мое собственное сердце в груди остановилось. Я поняла с пугающей ясностью: если он сейчас уйдет на дно, я уйду следом. Без него этот мир, даже с моими миллионами и всей моей местью, станет просто пустой, холодной комнатой без единого окна.

Но Давид Громов не умел проигрывать. Даже самой смерти.

Он перевалился через борт, рухнув на палубу, разодрав ладони о металл. Избитый, сорвавший ногти в кровь, он поднялся, шатаясь от ударов ветра, и рванул к кабине, преодолевая сопротивление потоков воды.

Дверь распахнулась с треском, едва не сорвавшись с петель. Он ворвался внутрь, принося с собой запах озона, грозы и ледяного, соленого моря.

— Аврора! — он упал передо мной на колени прямо в воду, заполнившую кабину. Его руки, холодные и мокрые, мгновенно нашли мое лицо, фиксируя его, заставляя смотреть на него. — Ты жива? Боже, Аврора, посмотри на меня! Ты жива?!

Я не могла ответить. Очередная вспышка боли — еще более острая, чем предыдущая — заставила меня вцепиться в его предплечья. Я закричала, впиваясь ногтями в плотный неопрен его костюма, чувствуя, как сознание начинает ускользать.