Смерив закрасневшуюся почти што родственницу подозрительным взглядом, пошёл одеваться в редакцию.
— А, молодой человек! — Навроцкий встретил меня ещё в вестибюле, где только што распрощался с каким особенно дорогим его сердцу и кошельку представителем купечества, — Как же, ждали! Чем порадуете на этот раз?
— Фельетон не писался, — виноватюсь я, — стихами возьмёте?
— Стихами? — в глазах редактора мелькнули опасливые огоньки, но он быстро вспомнил за мою биографию и не самые плохое творчество, — Беру!
— Кхм! — откашлялся я, принимая позу декламатора. Настроение не так штобы и да, на дурашливость не тянет, но хорошему репортёру важно не только уметь писать о других, но и сделать при необходимости так, штобы о нём самом если и не писали, то хотя бы говорили.
Владимир Алексеевич вроде как и познакомил меня со здешними гиенами пера и шакалами клавиатуры, но вот ей-ей! Воспринимают меня не иначе, как через самого дядю Гиляя. Несамостоятельной фигурой.
Это жуткая работа [1] !
Ветер воет и гремит,
два еврея тянут шкоты,
как один антисемит.
Начались хохотки, слушают со всем вниманием. Делаю максимально пафосный вид и театральный надрыв, как та козьемордая Лиза из Бутово.
А на море, а на море!
Волны ходят за кормой,
жарко Леве, потно Боре,
очень хочется домой.
Пафос зашёл на ура, оценили завывания и томный вид.
Но летит из урагана
черный флаг и паруса:
восемь Шмулей, два Натана,
у форштевня Исаак.
И ни Бога нет, ни черта!
Сшиты снасти из портьер;
яркий сурик вдоль по борту:
'ФИМА БЛЯЙШМАН,
ФЛИБУСТЬЕР'.
Выступаем! Выступаем!
Вся команда на ногах,
и написано «ЛЕ ХАИМ»
на спасательных кругах.
К нападенью все готово!
На борту ажиотаж:
— Это ж Берчик! Это ж Лева!
— Отмените абордаж!
— Боже, Лева! Боже, Боря!
— Зай гезунд [2] ! — кричит фрегат;
а над лодкой в пене моря
ослепительный плакат:
'Наименьшие затраты!
Можно каждому везде!
Страхование пиратов
от пожара на воде'.
И опять летят, как пули,
сами дуют в паруса
застрахованные Шмули,
обнадеженный Исаак.
А струя — светлей лазури!
Дует ветер. И какой!
Это Берчик ищет бури,
будто в буре есть покой.
Раскланялся на аплодисменты с гордым видом, великосветски шаркая ножкой и посылая воздушные поцелуи, да отдал текст редактору.
— Могём! — отвечаю гордо на комплименты, пожимая руки, — Могём!
— Кофе, и што-нибудь из выпечки, — коротко бросаю официанту, падая на стул в кафе. Не выспался ночью, с этими жданками, вот и догнала усталость.
— Ваш билет [3] ! — нарисовался у стола гимназический педель, рослый мужчина лет шестидесяти. На красноватом полном лице праведный гнев, рыжеватые тараканьи усы встопорщены.