— Да иду, иду! — ловя ногой ускользающую туфлю без задника, на пороге показался запыхавшийся дядя Фима в домашней одёжке.
— А-а! Шломо! — возопил он жирным голосом, — Ну-ка поворотись!
Объятия, тисканья, трепление щёк и взъерошиванье волос, да всё это шумно и очень по-одесски, с привычкой ничуточку не таиться, потому как соседи всё равно будут в курсе, штоб они были здоровы!
— А похудел! — всплеснула полными руками тётя Эстер, отпуская меня на миг, дабы тут же с озабоченным видом ущипнуть за щёку, — Вот тибе и Палестина, где реки полны молоком и мёдом, а поверх плавает маца! Фима! Ты погляди, какой мальчик худенький, и скажи потом Иосифу за то, и за Палестину тоже, потому как рвётся сына, сам не понимая, куда!
— Мальчик растёт! — отдуваясь, отозвался дядя Фима, сгибая мне руку, — ну-ка напряги! И наш тоже, хотя немножечко опасаюсь, шо не туда.
Я послушно напрягаю, и Бляйшман грустно вздыхает, согнув свою руку, и косясь на жирный бицепс. Дескать, вот это — да, мышцы!
— Я тебе шо говорила⁈ — уловила супружница, делая руки посредине туловища за неимением боков, — Мальчик голодный и хочет кушать, а ты его на пороге стоишь, как опять!
Извозчик, молодой совсем турок, глядящий на всё это с открытым ртом и интересом человека, впервые попавшего из провинции прямо в цирк, помог слугам сгрузить поклажу и уехал, постоянно оглядываясь. Дружелюбно скалится Момчил, и кажется, рад вполне искренне, несмотря на давнее.
Занесли багаж, и дядя Фима заторопил меня в домашнюю мыльню, куда и сам пошёл на поговорить, а заодно и сполоснуться.
' — Ох и разожрался!' — заметилось мне ненароком. Деловой мой партнёр как нельзя сильно стал походить на волосатый такой арбуз, и даже хвостика за пузом не видать.
Плескаясь, он смывал пот и жаловался на любимую супругу, у которой нет понимания насчёт пользы алкоголя с утра. Женщина! Што она может понимать в мужском организме, не считая этово самово!
— Наспех, — сокрушалась тётя Эстер полчаса спустя у накрытого стола, чуть ли не прогибающегося посерёдке под тяжестью и богатством блюд, — разве так гостей? Ну ничего, вечером уже нормально посидим.
От её посула заранее заныла печень, и я замахал руками:
— Тётя Эстер! Да ваше наспех иным библейским царям за пир сошло бы!
— Да шо ты говоришь⁉ — кокетливо отмахивалась она, сияя полным лицом и всеми тремя лоснящимися подбородками, — Вот вечером, это да, а пока так, небольшая разминка для молодово желудка!
— Ну и как там? — поинтересовался Бляйшман, подвигая к себе блюдо с перепёлками, и вглядываясь маленькими глазками в настольный натюрморт, которому в самом скором времени предстоит превратить в сцену ожесточённой баталии.