Экскурсия сия оказалась крайне увлекательной, но весьма краткой. Соседи мои, настоящие ̶б̶о̶е̶в̶ы̶е̶ ̶п̶и̶д̶о̶р̶а̶с̶ы̶ французы в самом высоком смысле, оказались крайне расстроены тем фактом, что их не пригласили участвовать ни в национальных арабских играх, ни в экскурсии по тюрьме, и пришли живо выразить своё неудовольствие.
Выразил его и ̶г̶л̶а̶в̶н̶ы̶й̶ ̶б̶е̶л̶ы̶й̶ ̶с̶а̶г̶и̶б̶ английский консул, притом весьма энергически, хотя и кратко. В ярчайшей речи его, достойной Цицерона, я почерпнул немало новых для себя слов и выражений, достойных пера Шекспира.'
Дальше — стихи, с прыгающими вкривь и вкось буквами. Тот случай, когда выплёскивается пережитое, а не навеянная музой высокая поэзия.
Поэзия с музой потом. Может быть.
' — Плаванье на датском лесовозе [1]
Поверяю я карандашу.
Я живой. Я не скончался в бозе.
В рифме ли… в верлибре… может, в прозе —
Дядюшка Гиляй, всё опишу.
Я попами злобными облаян,
Мне бродить по миру с этих пор
От Москвы — до самых до окраин,
С северных морей — до южных гор.
Ведь скитаюсь, трезв и неприкаян,
Сам не знаю, русский иль еврей —
От Москвы — до самых до окраин,
С южных гор — до северных морей.
Мне араб — воришка, но неловкий —
Влез в карман в трущобе Порт-Саид,
Против тех, кто вырос на Хитровке,
Слаб он в рукопашной подготовке.
Встреть его, подземный бог Аид.
В царствах Иудея и Израиль
Вечно длится самый первый век,
Я другой такой страны не знаю,
Где так пылью дышит человек.
Здесь в апреле от жары сгорают,
Праздник — если ветерок подул,
Для гурманов тут — подобье рая,
Острый стол. Но часто — жидкий стул.
Я — хотя ни разу не язычник —
Тут освою уйму языков,
Но к Москве я более привычен,
Как пройдёт опасность — был таков.
Ну а в общем, жизнь идёт неплохо
Я доволен ею, грех тужить.
До очередных её подвохов
Я намерен так же точно жить.'
— Отправил ребёнка подальше от проблем называется, — выдохнул Гиляровский, обессилено откинувшись в кресле, — Ситуация…
Радушные хозяева стараются всячески потрафить мне, но тоненькая нотка фальши зудой комариной звенит в ушах. То отдаляясь, то приближаясь, но никогда почти не пропадет. Зудит! Так зудит, што обчесался весь от любопытства и непонимания.
Не успел бы с Костой пообщаться, у Папаиоанну погостить, так и не почуял бы фальши. Нет тово ощущения сердешности, всё время подспудность какая-то чудится. Чуется.
Сформулировать не могу, и не то што даже и словами, а просто — ощущениями, хоть сколько-нибудь оформленными.
И финансы — набатом. Знаю уже, што на Востоке гость свят, но и у гостя, особенно подзадержавшегося, есть свои обязанности.