Пахнет пылью веков и немного — известковой, а ещё благовониями отовсюду, будто даже и сами камни за века пропитались запахами из храмов. Всё это смешивается неведомыми парфюмерами, образуя неповторимые запахи Ближнего Востока. Пожалуй даже, што и приятные, ну или по крайней мере — будоражащие воображение и навевающие што-то этакое, томное и воинственное одновременно.
Так и кажется, што выйдет из-за угла процессия с огромными неграми, несущими на своих могучих плечах паланкины с прелестницами из гарема то ли Саладина, а то ли и самово Соломона! И сверкнёт на тебя глазами жарко восточная женщина из тех, о которых писано в Библии:
' — Как лента алая губы твои,
И уста твои любезны;
Как половинки гранатового яблока — ланиты твои.
Два сосца твои —
Как двойни молодой серны,
Пасущиеся между лилиями…
Вся ты прекрасна, возлюбленная моя,
И пятна нет на тебе!'
… ух! Ажно жарко стало, да такая себе теснота неуместная в штанах! А всего-то — запахи да фантазия отроческая.
На улицах полно местных жителей и паломников, и различать их легче лёгкого. Благоговейное сосредоточение паломников резко контрастирует с обыденностью горожан, привыкших к жизни посреди библейских чудес.
Много греков с деталями национального в одеждах, армян — хотя у этих есть свой квартал, деловые интересы рассеивают их по всему городу, арабов-христиан и жидов. Есть и люди, одетые совершенно европейски — немцы, французы, англосаксы, и конечно — русские.
Повсюду монахи и священнослужители, поодиночке и стайками. Они деловито спешат по каким-то делам, благословляя на ходу паломников, торгуются в лавочках и… они везде.
Взглянешь на иного… ба, да это же епископ! В Москве такого чина только на торжественном богослужении издали увидишь, да изредка — во время крестного хода. А тут — идёт, без свиты, как так и надо! На простой улочке. А⁈ Вспоминаю потом, што простых улочек в Святом Граде и нетути, и спокойней немножечко на душе, не рвёт её диссонансом.
Весь этот людской поток из священнослужителей и христиан всех конфесий, с редкими вкраплениями жидов, перемещается совершенно хаотично. Какой-либо регулировки дорожного движения, даже и самой зачаточной, нет и в помине.
Местные, не чинясь, пересекают дорогу под самой мордой лошади, а то и останавливаются для обстоятельного разговора, встретив знакомца. И монаси ничем не лучше прочих.
Людские заторы то объезжаются, а то и обругиваются с высоты козел. Я в эти дела не лезу, потому как араб местный, и ему видней, с кем и как тут льзя, а с кем ни-ни и улыбайся.
Европейцы несколько более подвержены орднунгу, а хуже всех — паломники, будто пытающиеся разом охватить всю святость этих мест. Р-раз! И встал благочестивый посерёд дороги, да ну креститься, а то и на колени — бух! Каждый камешек библейский, и поди предугадай, где такого блаженного благоговение охватит.