Потянувшись от души, прогнулся назад, да и встал на мостик, а оттудова и на руки, да и назад. Ошарашенные глаза матроса… и неловко почему-то стало, хотя с чево бы?
Застеснявшись, прошёл на корму, за которой ласточкиным хвостом струились пенистые волны, бликующие под лучами солнца. Парящие в небе чайки пикировали в них, выхватывая рыбёшку, и тут же на них с пронзительными криками налетали менее удачливые товарки, пытаясь отобрать добычу.
— Всё как у людей, — засмеялся я, глядя на безобразный скандал, развернувшийся в воздухе, — одни работают, а другие так!
Получасом позже сошёл по трапу, выглядывая носильщика. Не сразу и дошло, што какие там носильщики⁈ Причал-то не пассажирский!
Взмахом руки подозвал какого-то дюжево оборванца, держащегося с большим достоинством. Пара фраз на греческом, показанная полтина, и вот уже оборванец услужливо подхватывает чемоданы. Дотащив поклажу до извозчиков и получив заслуженную плату, оборванец не удалился, а поинтересовался на смеси греческого и английского, чего желает господин в моём лице.
Господином быть непривычно и даже немножечко смутительно, но желания имелись, как не быть.
— Гостиница, — стараюсь отчётливо выговаривать слова, — недорогая, но приличная.
Оборванец наморщил было гладкий, несмотря на далеко не юный возраст, лоб, и начал говорить што-то извозчику, но у тово оказалось своё мнение. Пару минут спустя я не без оторопи наблюдал, как носильщик, три извозчика и два случайных прохожих завели горячий спор о том, куда мне нужно заселяться. Вроде бы…
Говор быстрый, а дикция не разу не эталонная, да и похоже, што чуть не у каждово свой диалект. Всё это с размахиванием руками и одновременным говорением. Куда там жидам одесским!
У меня в голове почему-то — р-раз! И греки эти стаей вороньей обернулись. Кар да кар, и всё тут, и только отдельные слова понятны. Одесских греков понимал свободно, а тут — слово через пять!
Вмешался полицейский… и тоже заспорил, притом совершенно на равных.
— Русский? — повернулся ко мне худой, дочерна загорелый грек с устрашающими нафабренными усами, чуть не с велосипедный руль. Возраст совершенно непонятен, как это иногда бывает у южан. К тридцати годочкам могут обзавестись морщинами и волосами «соль с перцем», и лет до семидесяти этак законсервироваться, не поменявшись ничуточку.
— Русский, — а у самово опаска. Вроде как и дружим давно народами, а ну как што⁈ Мало ли, што там произошло, пока на пароходике по Балтике плыл. Ну то есть шёл! — Репортёр.
Это уже так — понять даю, што если вдруг што, то искать будут. А эти… улыбки, и снова — кар, кар!