— Ну, — затворив за собой дверь, велел он негромко, — рассказывай.
— Есть такая дама, — начал я, — Голядева Анна Ивановна.
— Та-ак… — Владимир Алексеевич поменялся лицом, и оседлал стул, подавшись вперёд, — по МВД?
— Она.
— Та-ак… продолжай.
Начал с Бутовских своих приключений.
— … ветролёты? — брови подняты изумлённо, — Ты⁈
— Ну…
— Пошто не говорил? — от волнения он сбивается на простонародный говор.
— Ну… так. А зачем? Патент на это всё равно не возьмёшь уже, а бередить…
— Угу, — опекун кивает понятливо, и вновь обращается в слух.
— … околотошный⁈ Та-ак… — лоб нахмурен, лицо самое злое, — а не тот ли это… А, да тебе-то откуда… Ну, собаке собачья смерть! Доигрался поц на скрипке.
Описание сиропитательного приюта окаменило его. Такая себе статуя командора, только што глаза булавошно суживались на особо интересных местах.
— Таких подробностей ты мне не говорил, — глуховато сказал дядя Гиляй, — Да не виноваться! Нешто я не понимаю, што бывают воспоминания, которые лучше не бередить? У самого… нда…
— … в Одессе столкнулся со слежкой, Санька ненароком заметил, — киваю на брата.
Владимир Алексеевич расспрашивает пристрастно, не повышая голоса. И так это, грамотно очень. С одной стороны, минутку спустя с другой. Вроде и иное совсем спрашивает, а так выходит, што заново и заново, и снова заново.
Такие подробности в памяти всплывают, што сто раз уже позабыл, казалось бы, ан нет! Всё как на полочках разложено, подходи и бери.
— … говоришь, покалечил?
— Ага! Дуриком! Так-то дядька здоровый, жилистый, и сразу видно — злой на драку, умелый. На ножах бы ево распанахал…
Дядя Гиляй двигает челюстью, и я понимаю, што брякнул, но продолжаю.
— … а так без шансов.
— На ножах?
— Ну… учили. И так… не всерьёз, но корябал пару раз шибко наглых, — я окончательно сдуваюсь.
— Н-да… — такое себе движение шеей, и видно, хочется ему сказать, и сказать есть што, но сдерживается.
— Дуриком, — повторяю, и взяв листок с карандашом, начинаю рисовать. Проходы, да как ящики стояли… Отходит понемножечку от каменения, отжил! Снова человек, а не статуй.
— Дела, — подытожил дядя Гиляй в конце разговора, — не плохи, а очень плохи. По какому тонкому льду вы прошли, даже наверное и не понимаете. Как там его? Котяра? Уехать ему нужно, да не близко. Одесса? Сойдёт!
— Даже так? — озадачился я.
— Даже, — жёстко усмехнулся опекун, — сама Голядева — тля! А вот за ней…
— Кто-то конкретный?
— Конкретный? — он потёр подбородок, — Даже и не знаю, а и знал бы…
— С завтрашнего дня дома сидишь, — ткнулся в меня палец, — и без меня ни шагу! Понял?