— Стой... — выдохнула я, чувствуя, как внутри меня окончательно умирает последняя искра надежды. — Стой. Я... я согласна. На всё согласна.

Переступая через всё, что составляло мою личность, через гордость, через память об отце и через свою человеческую суть, я медленно, как в замедленной съемке, сползла с дивана на холодный пол. Я подошла к нему вплотную, чувствуя исходящий от него жар и запах уверенного в себе хищника.

Я рывком потянулась к его ремню, мои пальцы неконтролируемо дрожали, но взгляд оставался жестким, сухим. Я смотрела на него волком, не опуская головы, желая, чтобы он видел каждое мгновение моего презрения. Лёха сверху вниз наблюдал за моими движениями, и на его губах играла самодовольная, торжествующая улыбка победителя.

— А я рассчитывал, что ты будешь дрожать, плакать и умолять меня о пощаде, — небрежно бросил он, перебирая мои мокрые волосы. — Где же твоя хваленая покорность, Тасенька?

В ответ я, не прерывая своего унизительного дела, медленно подняла одну руку и показала ему средний палец прямо перед его лицом. Всем своим существом — каждым движением, каждым вздохом — я демонстрировала ему такое омерзение, которое невозможно было описать никакими словами. Лёха неожиданно громко и искренне рассмеялся, запрокинув голову.

— А ты не меняешься, даже на коленях. Кусай, ненавидь, презирай... Так даже интереснее. Это развлекает меня больше, чем покорность.

Я медленно стянула с него одежду. Глупо было строить из себя невинную овечку — я знала, как устроены мужчины, мы видели всякое, но Лёха явно был щедро одарен природой. Это был орган «на десятку», внушительный, пульсирующий и пугающий в своей силе и реальности.

— Ну что, принцесса? Нравится вид? — его голос вибрировал от предвкушения и превосходства.

Я почувствовала, как внутри меня закипает чистый, концентрированный яд.

— Видела я и получше, Костыль, — я подняла на него глаза, полные ледяного холода. — А это так... на троечку, как ты и любишь. Теперь мне окончательно понятно, почему тебе пришлось насиловать меня под наркотиками и в наручниках — ты просто боялся, что на трезвую голову я умру от скуки, или буду биться в истерике от смеха, глядя на это... «достижения».

Удар попал точно в цель, в самое уязвимое место любого мужчины. Я видела, как его лицо мгновенно, до неузнаваемости изменилось. Спокойная маска дала глубокую трещину. Зрачки расширились, поглотив радужку, а на скулах заходили желваки. Я впервые за всё время увидела в нем настоящую, неприкрытую ярость, смешанную с уязвленным самолюбием.

— Ах ты, маленькая сука... — прорычал он, и в этом рыке было что-то звериное.