— Выйди отсюда! Скройся с моих глаз! — ядовито прошипела я, пытаясь оттолкнуть его руку. Вода стекала по моим волосам, заливала уши, но я не отводила взгляда, полного неприкрытой, ядовитой ненависти. — Убирайся, Костыль! Дай мне хотя бы смыть этот позор без твоего надзора!

— Всё, что мне было нужно, я уже видел, трогал и попробовал, — он даже не шелохнулся, с каким-то холодным, клиническим интересом глядя на то, как мокрая ткань облепила моё тело, подчеркивая каждый изгиб, каждую дрожь моей кожи. — И выходить я не собираюсь. Мало ли... вдруг у тебя случится очередной приступ праведного гнева и ты решишь себе вены вскрыть прямо здесь, на моем дорогом итальянском кафеле? Мне лишние проблемы с полицией и отцом из-за твоего трупа сейчас совсем не нужны. Слишком много бумажной волокиты, понимаешь?

Я сорвалась на резкий, надрывный смех, который больше походил на вой раненого зверя.

— Вскрыть вены? Ради тебя? Чтобы облегчить тебе задачу? — я вытерла лицо ладонью, едва не захлебываясь в этой воде. — Не дождешься, урод. Я раньше тебя в землю не лягу. Я буду жить только для того, чтобы увидеть, как твоя империя рушится, а ты и твой папаша гниете заживо в одиночных камерах, захлебываясь собственной желчью.

Мы сверлили друг друга взглядами еще несколько бесконечных секунд. Напряжение в ванной было таким плотным, что казалось, будто воздух искрит от статического электричества. В итоге, видимо, решив, что я достаточно «остыла» в холодной воде, Лёха рывком выключил душ и поднялся в полный рост.

— Пять минут, Картамазова. На полках есть всё необходимое: от мыла до лекарств. Не выйдешь сама через пять минут — вытащу силой. В том виде, в каком будешь. И поверь, мне всё равно, будет на тебе полотенце или нет.

Он вышел, с такой силой хлопнув тяжелой дверью, что зеркало над раковиной мелко задрожало, отражая моё искаженное, мокрое лицо.

Я осталась одна в этой стерильной роскоши. Горячая вода, которую я включила после его ухода, не приносила долгожданного облегчения. Напротив, она заставляла каждую ссадину, каждую царапину и каждый синяк на моем теле гореть невыносимым огнем. Я мылась долго, с каким-то остервенением терла кожу жесткой губкой, пытаясь смыть запах того леса, запах его жадных рук, запах собственного бездонного унижения. Мне казалось, что грязь въелась глубоко под кожу, в самую кровь. На мраморной полке рядом с зеркалом лежала его чистая футболка — огромная, черная, из тяжелого, невероятно мягкого хлопка. С чувством глубочайшего отвращения я натянула её на себя, понимая, что выбора просто нет: мои вещи в лесу превратились в грязную ветошь, которую стыдно было бы даже выбросить.