Я почувствовал, как из моих легких с шумом вышел раскаленный воздух. Облегчение было почти физическим, но врач не спешил уходить. Его лицо оставалось суровым, лишенным профессионального оптимизма. — Однако... — он сделал паузу, подбирая слова. — Психологически всё обстоит гораздо сложнее, чем мы предполагали. Девочка перенесла чудовищный, запредельный стресс. Полтора месяца полной изоляции в условиях сенсорного голода, систематическое насилие, а в финале — попытка убийства от человека, которому она доверяла... Она почти не говорит, впадает в ступор при виде мужчин, панически боится резких звуков и любого, даже самого осторожного прикосновения. У неё глубокая посттравматическая депрессия. Ей нужна длительная, профессиональная реабилитация в стационаре. По-хорошему, после выписки из хирургии её стоит немедленно перевести в специализированную клинику закрытого типа под круглосуточное наблюдение психиатров.

— Никаких ебаных клиник и психиатров, — Лёха отрезал это так резко и грубо, что врач непроизвольно вздрогнул, сделав шаг назад. — Я забираю её к себе. Как только она встанет на ноги. Больше она ни в какие казенные стены не вернется, хватит с неё приютов и изоляторов. Я сам ею займусь. Больше я её от себя не отпущу ни на один гребаный шаг.

Я почувствовал, как внутри меня, словно лава, закипает яростный протест. Этот парень окончательно потерял связь с реальностью.

— Лёха, ты сам-то себя слышишь? — я шагнул к нему, понизив голос до опасного шепота, стараясь не привлекать внимания персонала. — Ей нужна высококвалифицированная помощь, а не твой сумасшедший «присмотр» в четырех стенах. Ты не врач. Ты не психолог. Ты не сможешь своими силами вытащить её из того ада, в который её методично засунул твой собственный брат. Ей нужны специалисты, медикаменты, тишина и абсолютная безопасность.

— Безопасность она получит только рядом со мной! — рявкнул Лёха, и в его глазах, подернутых красной сеткой, вспыхнул опасный, неконтролируемый огонь, который я видел у его отца. — А ты, Маркин, не лезь не в свое дело. Ты ей — никто. Ты просто залетный мент из Москвы, который приехал разгребать местное дерьмо. Не строй из себя заботливого папашу, Кирилл, ты ей не отец. Она — дочь Артёма Картамаза, его кровь и плоть. А ты Артёма ненавидел всю свою жизнь. Думаешь, я не знаю об этом? Не знаю, как ты его презирал?

Я замер на месте, словно наткнулся на невидимую стену. Слова Лёхи ударили наотмашь, попав в самую суть моей многолетней, незаживающей боли.

— Да, — я подошел к нему почти вплотную, глядя прямо в его безумные зрачки. — Я ненавидел Артёма Картамаза. И, видит Бог, до сих пор ненавижу его тень. Он был бандитом, хищником, который сломал жизнь и психику женщине, которую я люблю больше всего на свете. Но Леру я люблю сильнее самой жизни. И Тасю я полюбил еще тогда, восемнадцать лет назад, когда она была лишь крохотной точкой на экране УЗИ в кабинете женской консультации. Я ждал её вместе с Лерой, я мечтал защитить её от всего мира... А ты? Ты сейчас пытаешься совершить ту же самую ошибку. Ты делаешь ровно то же самое, что Картамаз сделал с Лерой. Ты хочешь запереть её, присвоить себе, сделать своей безмолвной собственностью под красивым предлогом «защиты»? Ты просто хочешь превратить её жизнь в такой же плен, какой Артём устроил её матери. Ты — его зеркальное отражение, Лёха.