Руки. Мои руки, видевшие сотни жестких задержаний, перестрелок и смертей, дрожали так мелко и сильно, что я трижды не мог попасть ключом в замок зажигания. Я просто бросил ключи на пассажирское сиденье, положил локти на руль и с силой уткнулся лбом в холодную кожу.

«Она жива. Моя Тася жива. Кровь Картамаза оказалась сильнее безумия Костылевых», — пульсировало в висках.

Я потянулся к телефону, открыл список контактов и замер на имени «Лера». Моя жена. Женщина, которая восемнадцать лет несла в себе эту незаживающую, выжженную рану, каждое начала сентября уходя в себя и считая, что её первенец погиб в страшных муках прямо в родовом блоке. Сказать ей сейчас? Прямо сейчас нажать кнопку вызова и вывалить на неё эту лавину правды, которая может либо исцелить, либо окончательно добить её рассудок?

Я тяжело, со стоном вздохнул и отложил телефон в подстаканник. Нет. Я не имею права. Не так. Лера была свято уверена, что похоронила дочь, а Тася... Тася наверняка ненавидит мать. Она росла в бетонных стенах приюта с осознанием того, что от неё просто отказались, что её выбросили на помойку жизни как бракованный, ненужный хлам. Как я объясню этой сломленной, истерзанной девочке, что её мать — такая же жертва чудовищного заговора?

Нужно подготовиться. Эта встреча не может быть случайной. Она должна стать мостом, который соединит их обеих, а не пропастью, которая поглотит их остатки.

Я завел мотор. Равномерный гул мощного двигателя немного успокоил расшатанные нервы. Теперь, когда Тася находилась под присмотром лучших реаниматологов города, у меня появилась новая, холодная и ясная цель. Кто-то восемнадцать лет назад хладнокровно и расчетливо провернул эту схему. Кто-то забрал младенца у измученной, полуобморочной Леры и отправил маленького человечка в государственную мясорубку, глядя матери в глаза и говоря: «Ваше дитя мертво».

— Кто бы ты ни был... — прошептал я, глядя сквозь лобовое стекло на ярко освещенные окна четвертого этажа. — Ты ответишь за каждый день, который она провела на цепи. За каждый синяк на её теле. И за каждую слезу моей жены.

Машина мерно гудела, разрезая предрассветный, сизый туман. Город, еще не проснувшийся окончательно, казался призрачным и пустым, но в моей голове воцарилась кристальная, хирургическая ясность. Вся эта лавина событий — внезапный штурм «Цитадели», массовые аресты верхушки, разгром четвертого приюта — всё началось с одного-единственного, отчаянного импульса. С крика девчонки, которая, убегая в ночь вместе с Яном, успела нажать кнопку «отправить».