Я толкнул дверь ванной.

Картина, открывшаяся мне, ударила под дых сильнее любого калибра. На холодном, белом кафеле, в густой, темной и уже начавшей подсыхать по краям луже багровой крови, сидели двое. Ян — без футболки, в одних испачканных джинсах, мертвенно-бледный, с глубоким, зияющим порезом на левом запястье. И Тася.

Она была в его серой футболке, которая теперь висела на ней грязным мешком, обнажая пугающе острые, выпирающие ключицы. За эти полтора месяца от моей живой, искрящейся, дерзкой девочки осталась только прозрачная, почти невесомая тень. Лицо осунулось так, что скулы казались острыми лезвиями, кожа приобрела оттенок мокрого мела, а под закрытыми веками залегли глубокие черные провалы. Они сидели в обнимку, прислонившись спинами к стене. Ян из последних сил прижимал её к себе окровавленной рукой, а её голова бессильно, как у сломанной куклы, покоилась на его плече. Оба были без сознания. Оба находились на той тонкой грани, за которой начинается вечность. Мир окончательно рухнул, разлетевшись на миллионы острых осколков. Я не слышал собственного хриплого крика, когда рванулся к ним, падая на колени прямо в липкую кровь.

— Тася! Таська, маленькая, открой глаза! Умоляю тебя! — мой голос хрипел, срываясь на животный скулеж.

Я лихорадочно сорвал с её лодыжки стальное кольцо, чувствуя, какая она холодная, почти ледяная на ощупь. Её тело было таким легким, таким изможденным, что мне казалось — если я сожму её чуть сильнее, она просто рассыплется в моих руках в пепел.

В ту же секунду в тесное, пропахшее смертью пространство ванной влетели Кирилл и Валет. Маркин, увидев дочь в таком состоянии, на мгновение застыл, его лицо перекосилось от нечеловеческой, немой боли, но многолетний профессионализм и инстинкт отца-защитника взяли верх. Он тут же вцепился в рацию, вызывая реанимацию «на себя», диктуя координаты с такой неистовой яростью, словно от громкости его команд зависело, сделает ли она следующий вдох.

Валет упал на колени рядом с Яном, мгновенно накладывая жгут на его изуродованное запястье и проверяя пульс на сонной артерии.

— Пульс нитевидный, почти не прощупывается, но есть! — крикнул он, оборачиваясь к нам. — Лёха, он еще дышит! Шанс есть!

Я даже не посмотрел в сторону брата. В эту секунду во мне не осталось ни капли родственной связи — только выжигающая, первобытная ненависть к существу, которое сотворило этот ад с единственным светлым человеком в моей жизни. Я прижимал Тасю к своей груди, пытаясь согреть её своим телом, своим дыханием, закрывая собой от этого страшного кафеля и удушливого запаха меди. Она была в глубоком обмороке, её дыхание было едва уловимым, поверхностным, словно она уже видела берег на той стороне.