Машина взревела двигателем, срываясь с места и уходя в снежную пелену. Я смотрел вперед, и мне казалось, что сквозь лобовое стекло я всё еще вижу тот холодный взгляд Картамаза.

Дорога до окраины пролетела в каком-то вакуумном, гробовом молчании, которое лишь изредка прошивалось хриплым, рваным дыханием Кирилла и монотонным воем сирены. Валет выжимал из внедорожника всё возможное, взрезая колесами свежую метель, а я смотрел в окно и видел перед глазами только ту стальную клетку из сна. Артём Картамаз не просто снился мне — он кричал через время, указывая путь к своей дочери, которую я, как последний кретин, потерял из виду.

Когда машина с заносом затормозила у ржавых ворот старого двухэтажного дома, скрытого в густых зарослях обледенелого клена, последние сомнения испарились. Несмотря на заколоченные окна первого этажа и общий вид брошенного могильника, у калитки отчетливо виднелась свежая, едва припорошенная снегом тропинка. А из кирпичной трубы на крыше, почти сливаясь с серым небом, тянулся тонкий, едва заметный сизый дымок. Здесь жили. Прятались, как загнанные крысы в норе, которую весь город считал пустой уже пять лет.

— Работаем! Жестко! — выкрикнул Маркин, первым вылетая из салона еще до полной остановки. Его лицо превратилось в застывшую маску из каленого железа.

Мы вошли без предупреждения. Грохот выбитой вместе с петлями дубовой двери эхом разнесся по ледяному холлу первого этажа, поднимая в воздух вековую пыль. Бойцы спецназа мгновенно рассредоточились по комнатам, отсекая углы, но я не слышал их четких команд. Ноги сами несли меня вглубь этого проклятого дома, туда, где пахло не сыростью и старым деревом, а чем-то до боли знакомым и страшным — концентрированным запахом беды, который я научился распознавать еще в раннем детстве.

Я с размаху толкнул дверь в спальню в конце коридора и замер, забыв, как дышать.

В нос ударил приторный запах лавандового освежителя, перемешанный с едким, застарелым потом и металлическим духом свежей крови. Мой взгляд лихорадочно задвигался по пространству: смятая, перевороченная постель со следами борьбы, на полу — брошенный, нелепый старый белый медведь с одним стеклянным глазом, выглядевший здесь как оскверненная святыня. И цепь. Длинная, зловещая стальная цепь с калеными звеньями. Один её конец был намертво, с мясом, прикручен анкерными болтами к массивному изголовью, а второй... второй уходил в приоткрытую дверь ванной комнаты, звеня по кафелю при каждом моем шаге.

Все звуки вокруг мгновенно смолкли, словно кто-то вывернул регулятор громкости мира до нуля. Я почувствовал, как мои руки, привыкшие к отдаче и тяжести автомата, начали мелко, неуправляемо дрожать. Походка стала неверной, ватной. Я медленно, шаг за шагом, двинулся вдоль этой цепи, физически ощущая, как каждый метр приближает меня к окончательному краху.