– Давай твои стихи…
Евгений Абрамович зашевелил губами.
– Это – лучше. Это даже хорошо, и то, что это хорошо, даже настораживает. Будь аккуратнее со стихами, – сказал он. – А то получится из тебя Павло Тычина: «Трактор в поле дыр-дыр-дыр; кто за что, а я за мир».
– А он жив?
– Кто?
– Павло Тычина.
– Не знаю, это не важно. У вас в школе уже был Блок?
– Угу. Перед каникулами.
– Ну что тебе понравилось у Блока?
– «Девушка пела в церковном хоре», – сказал мальчик. – Правда, его не было в программе.
– Я тебе дам почитать одно. – И Евгений Абрамович стал рыться в бумагах.
Мальчик прочитал в углу листа эпиграф из какого-то Чезаре Павезе: «Смерть придёт, у неё – будут твои глаза».
«Да… – невпопад подумал про себя Евгений Абрамович. – В церковном хоре… Можно написать целый роман о женщине, которая пела в церковном хоре, и вот человек приходил к ней, высматривая её среди певчих, а зарплата её была маленькая, и выдавал эту зарплату церковный староста, а церковный староста был нетрезв, и всё этот человек, стоящий в церкви, знал, знал и о троих детях, и о том, что в четырнадцать ноль-ноль на станции метро у эскалатора, и помочь было нечем – ни тем ни другим, ни детям, ни ей, и вот хор длился, сочетался в этом человеке с его невесёлыми мыслями, а волосы этой женщины были разного цвета, и это возвращало его к совсем другой женщине в его воспоминаниях…»
– Что?
– Евгений Абрамович, – повторил мальчик свой вопрос, – а безответная любовь – это очень плохо?
– Да как тебе сказать… А что ты называешь безответной любовью? Она всегда чуть-чуть безответная, потому что ничего нельзя до конца объяснить. Никому. Если ты любишь, тебе уже хорошо, потому что самое главное – твои чувства, а не что-то другое. Единственное страшно – смерть любимой. Когда она просто уходит, это не так страшно, потому что ты всегда будешь надеяться на возвращение.
Гораздо хуже, чем просто расставание, когда за уходом следует смерть – где-то вдалеке, задним числом, смерть, обрекающая на верность.
Тебе остаётся не касание к телу, а жизнь в воспоминаниях. Об этом прекрасно сказано в «Жизни Арсеньева»…
Знаешь, мой отец был тяжело ранен на войне, и один осколок так и остался у него в груди. Этот осколок опасно трогать, потому что он может, чуть сдвинувшись, попасть по артерии в сердце. И потеря любимой – как осколок в груди. Сначала он болел – вот интересно: болел, а неживой, – а потом зарос.
Он врос в тело, и отец перестал его чувствовать. Но время от времени, когда что-то происходило, рана начинала ныть. Тогда отец ворочался, прижимая ладонь к груди, а мать сразу бежала вызывать «скорую»…