– Дурак, почему опять шпион… Хотя… Ты слышал о Песочном человеке?
– Песочный человек? Ну да, такой рассказ у Гофмана.
Впрочем, Павлик вспомнил сразу же о том, что, кроме страшного Песочного человека из этого рассказа, он видел и другого, который был добрым и которого любили дети.
Зигмунд Йен, немецкий космонавт, приезжал к ним в школу. Вслед за ним приехала и дюжина немецких школьников, а потом Павлик с несколькими одноклассниками в ответ съездили в Берлин.
Там всё было непривычно, а жили они по немецким семьям. Павлику досталась семья странного мальчика, с которым его заставляли переписываться (после поездки переписка стремительно заглохла). Мальчик был заторможен и, несмотря на свой возраст, не отрывался от детских программ телевизора.
Самой любимой у него была передача про Песочного человека – там главным персонажем был какой-то непонятный старичок с белой бородкой. Родные «Спокойной ночи, малыши» были куда милее, – впрочем, тут сказывалось недостаточное знание немецкого.
Павлик помнил, что Песочный человек – это такой немецкий Оле-Лукойе, что сыплет детям в глаза песок, отчего они быстрее засыпают.
Ничего хорошего в этом Павлик не видел, хотя эта легенда была ему понятна. Проснувшись, он сам тёр глаза и обнаруживал жёлтые песчинки – отец как-то объяснил, что это засохшие слёзы. Поэтому легенда казалась ему логичной. А сыпать песок, даже волшебный, – это глупости. Кто же от этого заснёт?
Песок в глазах – ну чего только немцы не придумают!
Он как-то рассказал об этом папе.
Тот отвечал, что в сказках правды нет, потому что сказки всегда придумывают люди, а правда людям не нравится. Песочный человек потому и песочный, что вечный. Или он вечный, потому что песочный. Одним словом, это правильно упорядоченный песок. Но уже тогда папа посмотрел на него странно, наверняка он тогда думал – рассказать или не рассказать?
Теперь папа сказал, что они с дядей часто говорили о смерти, что её нет, а есть только музыка, – уже тогда, когда ему, папе, предложили объявить Песочного человека своим братом. Кто предложил – папа не сказал, и Павлик чувствовал, что спрашивать дальше пока не нужно.
Дядя занимался важным делом – сохранением баланса. При всей его аккуратности и точности, он не помнил, когда это началось. Кажется, во время Великой войны – дядя называл ту войну по-старому – просто «великой», и Павлик вспомнил, что так действительно писали в начале века. И вот тогда все решили, что мир стоит на краю. Они, эти «все», не знали ещё, что будет новая война и вообще много разного. А после Великой войны ничего не изменилось и измениться не могло. Германия лишилась колоний, осыпались несколько империй, но главное – не нарушился внутренний порядок мира.