Итак, немецкий был не сделан, но никого это не интересовало.
Судя по напряжённому тону разговора, срывался и урок музыки.
Павлику это было только в радость.
Наконец дядя вышел из кухни и обнаружил его у двери в комнату.
– Сдаётся мне, что ты что-то слышал, – сказал дядя.
– Ничего. – Павлик почувствовал, что дядя не сердится.
– Ты уже взрослый, и нам нужна твоя помощь, – произнёс дядя, немного смущаясь; отец стоял за его спиной и хмурился. – К нам приехал один иностранец. Знаешь, Павлик, он, наверное, не очень хороший человек…
– Шпион?
– Шпион? Да почему же сразу шпион? Был бы он шпион, это бы упростило дело. Нет, Павлик, он коммерсант. Но несколько своеобразного толка. Он музыкальный фабрикант, очень вредный.
И вот что мы сделаем: мы сейчас поедем на Восьмую линию, а там ты послушаешь… Ты послушаешь музыку и расскажешь, что ты почувствовал. Вот и всё.
– А заниматься сегодня будем?
– Нет, Павлик, заниматься сегодня не будем.
Радость так сильно проступила на лице Павлика, что дядя комически зажмурился.
Они вышли втроём, и Павлик катился впереди, как мяч, зажав в руке потный пятак. Один раз Павлик споткнулся, и пятак, вырвавшись из его руки, покатился по асфальту, звеня и подпрыгивая. Однако мальчик слышал странную музыку в этом движении – это была затухающая последовательность звуков, она легко описывалась простыми числами, так же легко, как он цапнул этот пятак и, вытерев о штаны, побежал вперёд.
Они быстро добрались до Восьмой линии.
– Ты тут головой особо не крути, вдруг тебя за шпиона примут. Вон тебе самому везде шпионы кажутся, – хмуро пошутил папа.
– Завод Козицкого несекретный, – ответил Павлик. – Тут телевизоры делают. Я знаю.
– Тут телевизоры, а за углом на «Нептуне» – не телевизоры.
– Миша, – прервал дядя, – не забивай мальчику голову. Ему это не надо.
Они подошли к проходной, не к общей, а какой-то странной, и дядя переговорил с вахтёром. Папа остался на улице, а Павлика провели внутрь, и дядя всё время крепко держал его за плечо. Они шли какими-то коридорами вдоль цехов, не показываясь никому на глаза. Сладко пахло лаками, тёплым деревом, и даже электричество, казалось, тоже издавало тёплый ламповый запах.
Наконец они пришли в странный зал, уставленный разноцветными новенькими роялями, и тихо встали за портьерой.
– Успели. Вот они, идут, – шепнул дядя.
С другой стороны в зал входили люди, и Павлик сразу понял, что они иностранцы, хотя никто ещё не произнёс ни слова. Заговорили по-английски, Павлик ничего не понимал, а голос переводчика был тих и неслышен.
Наконец один из иностранцев, судя по всему главный, отделился от группы. В руке у него был большой чёрный табурет из тех, на которых крутятся пианисты. Он водрузил его у старинного рояля, что стоял поодаль.