Я ещё спросил, как это всё великолепие не снесли при ремонте. Мой друг, бывший тогда помощником Архивариуса, сказал, что собирались: новый начальник действительно хотел снести всё лишнее, предать анафеме дубовые панели и прозрачные трубы под потолком, заменить всё пластиком и алюминием, но ему сделали внушение. «Сделали внушение» – звучало угрожающе.
– Нет-нет, с ним всё нормально, – ответил мой друг. – Но он переменил решение. Да и сам переменился.
Это звучало ещё более сильно, но я не стал расспрашивать дальше.
Сейчас мы заказали пропуска, подождали минут пять и поднялись всё в тех медлительных лифтах без дверей, которые двигались, кажется, вечно.
Приятель мой нервничал – и поделом ему было.
Я надеялся, что Архивариус даст ему не совет, не справку, а просто успокоение. Но настоящий мой план был жесток, и мне было немного страшно за Ивана: я всегда опасался ситуаций, в которых вход – гривенник, а выход – рубль. Именно так всегда и приходится платить за исполнение желаний. Именно так бывает, когда человеку, находящемуся на грани нервного срыва, кто-то посторонний советует поехать за город или напиться. И вот на следующий день, с раскалывающейся от похмелья головой, страдалец понимает, что жизнь переменилась. По крайней мере, проблемы у него другие.
Я позвонил в дверь в торце коридора.
Где-то в отдалении запел зуммер.
Прошло несколько минут, внутри двери что-то щёлкнуло, и она открылась.
Архивариус стоял перед нами – седенький, чем-то похожий на генералиссимуса Суворова, каким его изображают в фильмах.
Он молча всмотрелся в моего приятеля и глядел ему в глаза долго – может быть, минуту.
Наконец он быстро отвёл взгляд и взмахнул рукой:
– Я – Карл Иванович. Проходите, молодые люди.
Иван ему, кажется, понравился, и я знал, что это за проверка.
Архивариус Карл Иванович был непрост.
Всякого приходящего он ощупывал взглядом, это длилось недолго, секунды две. Но за эти секунды он успевал увидеть всю жизнь гостя и то, что он – негоден.
Меня он осматривал десять секунд – и из-за этой задержки потом выказывал большее расположение, чем многим. На восемь долгих секунд моя жизнь занимала его больше, чем иные. Потом я узнал, что было ещё минимум двое, чьи кандидатуры были тоже отвергнуты, но спустя полминуты.
Сейчас я, хоть и любил Ивана, всё же испытал укол ревности.
Так или иначе, Архивариус несколько лет назад позволил мне приходить к нему на службу.
Я пользовался этим правом не часто и сегодня не превысил незримого лимита.
Мы сели на дубовую скамью, покрытую корабельным лаком. Между нами и Архивариусом был широкий библиотечный стол. За деревянным барьером начинались шкафы хранилища и, казалось, дальше уходили в бесконечность.