Петр открывает заднюю дверь. Я сажусь. Кожаные сиденья холодные. Пахнут новизной и чем-то химическим — дезинфекцией, наверное. Петр садится за руль. Не говорит ни слова. Заводит мотор. Машина плавно трогается.

Мы едем.

Сначала — город. Огни. Лица за окнами ресторанов. Люди с бокалами в руках, смеющиеся, целующиеся, спорящие. Обычная жизнь. Та, которую я знала. Которая теперь кажется сном. Потом — окраины. Заборы. Склады. Рекламные щиты. Потом — шоссе. Темная лента между полями. И тут меня накрывает.

Сон.

Не провал — падение. А именно сон. Тяжелый, как мешок с песком на груди. Я не сопротивляюсь. Не хочу. Голова падает на подголовник. Веки слипаются. Последнее, что вижу — луна в лобовом стекле, как маяк в океане тьмы.

Темнота.

Но не та, что днем. Эта — живая. В ней шевелятся тени. Они не имеют формы, но я чувствую их прикосновение — холодное, как паутина на лице. Где-то вдалеке — голос. Не слова. Звуки. Низкие. Вибрирующие. Как гул земли перед землетрясением. Я хочу закричать — но рот заполнен пеплом. Хочу проснуться — но сон крепче кандалов.

И тогда я вижу ее.

Бабушку.

Она машет мне рукой и я хочу побежать к ней, обнять…

И тут — рывок.

Машина сворачивает. Я вздрагиваю. Открываю глаза.

Лес.

Темный. Густой. Дорога — гравийная, узкая, едва заметная в свете фар. Ветки хлещут по бокам машины — царапают, как пальцы. Петр молчит. Его профиль — каменный. Руки на руле — спокойные. Уверенные.

А я…

Я не могу пошевелиться.

Не от страха. От чего-то другого. Как будто чужая воля накрыла мою, как одеяло. Я вижу руки — мои руки — лежат на коленях. Спокойные. Расслабленные. Но я не приказывала им так лежать. Я хочу сжать кулаки — не могу. Хочу открыть дверь и бежать — ноги как чужие. Даже дыхание не мое — ровное, глубокое, хотя внутри все кричит.

Впереди — свет.

Сначала — слабый, между стволов. Потом — ярче. И вот он. Дом.

Тот самый. С перекошенным крыльцом. С резными наличниками, облезшими до темной древесины. С пустыми окнами-глазницами. Только теперь он не спит. Он ждет. Я чувствую это кожей — давление в висках, мурашки по телу, холод в груди. Тот самый холод, что ударил меня при прикосновении к перилам.

Машина останавливается.

Петр выключает мотор. Тишина густая, настоящая. Ни сверчков, ни ветра, ни шелеста листьев.

— Выходи, — говорит Петр.

Его голос звучит иначе — ниже, глубже. И мне кажется, что говорит не он — а кто-то через него.

Я пытаюсь отвести взгляд от дверной ручки. Хочу остаться. Хочу закричать. Хочу разбить стекло кулаком и бежать, бежать, бежать — пока ноги не откажут.

Но мои пальцы сами открывают дверь.