Она смеется. Тихо, как шелест листьев под легким ветерком.

— Сон — тоже дорога. Только короче. А мне столько нужно тебе сказать. Слушай… — шепчет она, наклоняясь ко мне.

Но слова расплываются. Между нами встает что-то — прозрачное, но плотное, как стекло. Я вижу ее губы, вижу, как они шевелятся, но звука нет. Только шум — далекий, как из глубокого колодца.

— Бабуля! — кричу я. — Что ты говоришь? Я не слышу!

Она машет рукой. Лицо меняется. В глазах появляется тревога. Она тычет пальцем куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь.

Темнота.

Не ночная, где есть свет звезд. А полная, абсолютная темнота. Она сгущается вокруг меня. Я пытаюсь крикнуть, но горло сжимается.

И я падаю.

Быстрее, быстрее, быстрее…

Сердце колотится где-то в горле. Хочу закричать — не могу. Хочу проснуться — не получается. И вдруг…

Дзынь-дзынь. Дзынь-дзынь-дзынь-дзынь.

Звонок.

Резкий, настойчивый, реальный.

Я вздрагиваю. Открываю глаза. Потолок — мой. Трещина в углу — на месте. За окном — ночь. Сколько же часов я спала?

Дзынь-дзынь. Дзынь-дзынь.

Встаю. Ноги подкашиваются — слабость разлилась по телу, как вода по полу. Иду к двери. Шаг. Еще шаг. В ушах — вата. Голова кружится. Но я кое-как добираюсь до двери.

На лестничной площадке стоит мужчина. Высокий, худой, в темном пальто. Лицо — невыразительное, как у статиста в массовке. Глаза — серые, без эмоций. В руках — сверток, завернутый в белую бумагу, перевязанную шпагатом.

— Анна Александровна? — спрашивает он. Голос — ровный, без интонаций.

— Да.

Он протягивает сверток.

— От Ираиды Петровны.

— Спасибо, — выдавливаю я.

Он разворачивается и уходит. Без прощания. Без оглядки. Его шаги не слышны — будто он не идет по ступенькам, а скользит над ними. Я закрываю дверь. Перед глазами встает картинка из сна — я падаю в бездну, черную, страшную.

А может быть стоит отказаться пока не поздно? Зачем мне все это? Какой-то ритуал, какой-то источник. Какая-то Ираида… Да, моя жизнь простая. Но мне по большому счету всего хватает. А тут я ввязалась в какую-то странную историю, несмотря на то, что где-то внутри я чувствую «что-то не так».

Или это страх перед иррациональным?

Я иду на кухню. Разрезаю кухонным ножом веревки. Разворачиваю сверток. Сначала — платье. Белое. Прямой крой, длинные рукава, подол до щиколоток. Лен. Настоящий, грубоватый, с едва заметным блеском. Я прикладываю его к себе. Идеально.

Под платьем — мешочек. Завязан тонкой нитью. Открываю. Внутри — травы. Сухие, ароматные. Что-то — незнакомое, пряное, сладкое.

И записка: впополам свернутый белый лист. Разворачиваю. Почерк — тонкий, изящный.