«Шумно», — сказала Лерка. Знала, значит. Может, не всё, но знала.
Первая мысль была про Белова: кто ж ещё? Вторая была гаже, и от неё мне стало до тошноты стыдно. Глеб уехал злой, без телефона, и где он был весь день, не знает никто на свете, кроме человека с дерматиновой дверью.
Глеб
Я положил страницу на клеёнку и разгладил ладонью. Куртку снимать не стал.
Степаныч надел очки, прочёл, снял и придвинул ногой табуретку.
— Брал, — ответил он, садясь. — А ты как думал, сынок? К таким, как он, с пустыми руками не подходят. Мне надо было, чтобы он меня своим считал.
— Там написано, что Лебедевы закрыты.
— Закрывал не я. Сверху спустили: мокрая трасса, и точка. Я одно мог — деньги взять и остаться внутри. Не возьми я, меня бы самого закрыли, и к старику тебя никто бы не подвёл.
Он говорил устало и просто. И мне так хотелось поверить, что челюсть сводило. Пятнадцать лет за одну страницу из чужой бухгалтерии не отдают.
Степаныч полез мне под куртку к плечу, отогнул край бинта.
— Кто бинтовал?
— Ася.
— Руки хорошие. — Он вернул бинт на место и похлопал меня по здоровому плечу. — Езжай к жене. Помиритесь, и книжку привези. Там не я один, там пол-Смольного, её надо в надёжные руки, пока старик не спохватился.
— Подумаю.
В прихожей Степаныч, как всегда, потрепал меня по затылку.
Однако домой я не поехал. Вернуться к ней можно было только с ответом, в какую бы сторону он ни крутанулся. Если полковник чистый, я приду и скажу, что был прав, хотя после того, что я ей наговорил, правота у меня выйдет поганая. А если нет, то мне надо знать это до того, как я посмотрю ей в глаза.
Нюха у тебя нет, Ась. Это не лечится.
Жене, которую сам подписал в сумасшедшие, я сказал это в лицо, нависнув над ней у холодильника, и щека до сих пор помнила её ладонь.
Мало она тебе врезала, Вершинин. Ой, мало.
Ответ был у одного человека. Два года назад он сам пришёл ко мне в плаще посреди июня, положил на стол папку и сказал, что знал моего отца. Ночью я отвёз его на дачу под Лугой, всю дорогу он молчал, а у калитки велел больше не приезжать. Кто забрал у него дело, я тогда не спросил. Думал, спрошу у Степаныча. Вот и поговорили, блин.
Я промчался по Киевскому шоссе за два часа. И уже совсем скоро стоял у нужного дома.
Зотов открыл калитку в тельняшке, в руке держал фонарь, и, узнав меня, попятился.
— Я же говорил…
— Кто у вас забрал дело Лебедевых?
— Ты два года назад не спрашивал.
— Сейчас спрашиваю.
Он долго смотрел на меня, потом ушёл в дом и вернулся с листком в прозрачном файле. Руки у него тряслись так, что файл шуршал.