Я посидел ещё. Смотрел, как у неё дрожат ресницы, как прилипла прядь к губе. Потом поднял её вместе с грелкой.
Ася
В начале второго завибрировал его телефон.
Мы уже вторую неделю бились над бумагами. Утром после той ночи я велела ему убираться обратно на диван, и он послушно это исполнил, не спросив почему. Днём Глеб ездил к Ланскому, ночью приносил на кухню новые папки и молчал, пока я думала.
С ним стало легко работать, и это бесило. Позавчера Вершинин ткнул пальцем в две даты, которые я проглядела, и у меня вырвалось, что он умный, сволочь. Глеб хмыкнул, отчего я засмеялась. Затем полчаса просидела на краю ванны, злая, как будто меня застукали за чем-то стыдным.
Тогда же он рассказал мне про Кира. Брат ещё весной унёс у Ланского кусок бухгалтерии. Половину отдал в день срока, а про остальное бросил Глебу, что оно лежит там, где никто не найдёт. Вот, значит, за что меня держали в подвале. У Кира потом спрошу, как вообще эти документы оказались у него и зачем.
До экспертизы оставалась неделя.
Взглянув на экран, Глеб даже не потянулся, чтобы ответить на звонок, и телефон снова завибрировал. Высветилась фамилия: Гордеева.
— Слушаю! — раздражённо ответил он.
На ночной кухне было так тихо, что Леркин голос долетел до меня через весь стол.
— Не спишь, Вершинин? Вот и я не сплю. Соскучилась…
Говорила она это нараспев. Глеб поднялся, вышел на балкон и прикрыл за собой дверь.
А я смотрела ему в спину через стекло. Он слушал, опершись о перила, один раз потёр костяшки.
Лерка сейчас, наверное, сидела у брата на кухне, как я тут. И тут же не к месту вспомнилась её рука на бедре Вершинина, отчего я сломала карандаш.
Он вернулся минут через пять.
— Завтра встречусь с ней. Есть новости про Кира.
— Какие?
— Без понятия.
— Ты пять минут слушал.
Сев, Глеб придвинул к себе папку. Разговор, по его мнению, кончился.
— Ну конечно, — процедила я. — Когда тебе надо, ты сажаешь меня за стенку, чтобы я всё слышала. Когда не надо, уходишь на балкон. Я у тебя радио, Вершинин? Включил, выключил?
— Это про то, что задумал Кир. Узнаешь — полезешь.
— Это мой брат!
— Поэтому и не скажу.
— А ей, значит, можно? Она тебе в два часа ночи поёт, соскучилась она… — У меня полез вверх голос и стал противным, немного визгливым, но я не могла его остановить. — Ты ей тогда сказал, что у тебя кто-то есть? Она обрадовалась?
Он поднял голову и посмотрел на меня так, что внутри стало гадко. Сразу почувствовала себя ревнивой истеричкой.
Я сгребла выписки и бросила:
— Работать буду одна.
И зачем-то пошла в его кабинет, в котором не была с того воскресенья. Свет из коридора упал на тот самый ящик, и меня передёрнуло. Шмякнув бумаги на столешницу, я развернулась хлопнуть дверью, но Глеб уже стоял в проёме.