— Вот эти три — подрядчики холдинга. Платят моей фирме за услуги, какие — не написано. Через день деньги уходят дальше, вот сюда. — Карандаш стукнул по строчке. — Однодневки. Все оформлены на одного алкаша из Гатчины, я его фамилию уже во сне вижу. Ты слушаешь?
— Ага.
— Что я сейчас сказала?
— Алкаш из Гатчины.
Поджав губы, Ася сунула карандаш в рот. Кончик был изгрызен до дерева. Я пялился на её зубы на этом карандаше, как пацан, и ненавидел себя за это.
Её колено задело моё под столом, и она отдёрнула ногу, будто об плиту обожглась, а после снова про проводки пошла говорить.
Блядь!
Я четвёртую ночь спал на диване. Тридцать лет мужику, баб было столько, что лиц уже не помнил, и ни одна не держала меня так, что встаёт от изгрызенного карандаша. Я всё время хотел её: когда Ася морщила нос над выпиской и когда шлёпала мимо дивана в ванную, не поворачивая головы. Как в восемнадцать, только тогда я хотел всех подряд, а теперь одну, и эта девушка смотрела на меня, как на мебель.
Поделом мне, и нечего с этого беситься.
— Тут нет Ланского. — Она бросила карандаш. — Ни подписи, ни фамилии, ни троюродной племянницы. Подрядчики его, деньги тоже, а цепочка кончается в Гатчине. Дальше ничего.
— Значит, есть ещё звено.
— Где? — Откинувшись на спинку стула, Ася в первый раз за вечер посмотрела прямо на меня. — У тебя столько времени лежит признание. Человек своей рукой написал, что ему заказали маму с папой. Почему этот старый козёл до сих пор не сидит, Глеб?
Все эти дни я был у неё Вершинин или никто, а тут вдруг Глеб.
— Исполнитель утонул через год после аварии по пьяни в карьере, — буркнул я.
— Сам?
— Так записали.
— А экспертиза?
— Копия. Оригинал в деле, а оно закрыто и находится в архиве, который, говорят, затопило.
— Откуда у тебя копии?
— От следователя. Дело у него забрали через неделю и закрыли без него. Он снял копии и пять лет сидел на них, боялся. Батю моего знал, потому и отдал.
— И за два года ни одна сволочь…
— Есть человек. Полковник, друг отца. Всё, что я вижу у Ланского, передаю ему. — Я потёр костяшки. — Он говорит, что ещё рано. С копиями и мёртвым свидетелем на депутата не ходят: сожрёт и не подавится. Нужны деньги, которые ведут к нему лично.
— Два года — рано?! — воскликнула Ася.
Этот вопрос я задавал Степанычу раз десять, а он каждый раз ловко уходил от этой темы.
Ася смотрела на меня ещё секунду. Потом лицо у неё вдруг посерело, и она прижала ладонь к животу под столом.
— Тебе плохо? — подался я к ней.
— Нормально, — отмахнулась девушка и, встав, ушла в ванную.
Там сразу же зашумела вода. И девушка долго не выходила.