— Ты Лерке четыре года верила. Секреты с ней делила, а она тебя в фургон сдала. Кира держала за мать и отца, а он тебе фирму на шею повесил. Нюха у тебя вообще на людей нет, Ась.
Она побелела и взялась за спинку стула. Спросила тихо:
— Раз нет нюха, то и в тебе я, выходит, ошиблась? Может, зря я тебе верю?
Так говорят, когда уже стоят в прихожей с сумкой.
Ну и вали, катись к своему Киру!
И сам испугался, как легко это подумалось. Кулаки у меня сжались, плечо дёрнуло до самого локтя.
— Я поеду к Киру, — продолжила она. — Отдам ему книгу. Пусть хоть кто-то…
— Выйдешь за дверь — Степаныч к вечеру будет знать, — оборвал я её.
Сказал и сам услышал, а Ася это подхватила с горящими глазами.
— Вот! — Шёпот у неё кончился. — Откуда, Глеб? Откуда он будет знать?
Ответа у меня не было, и я заорал, а о том, что нас, может, слушают, даже не вспомнил:
— Он мне картошку жарил, когда ты ещё в куклы играла! Он отца моего хоронил!
— А моих он закопал! — закричала она в ответ. — И получил за это бабки!
Я шагнул к ней так резко, что Ася попятилась и упёрлась лопатками в холодильник. Я навис, ладонь врезалась в дверцу у её головы, и сказал тихо:
— Тебе везде Ланской мерещится, Ась. Это не лечится.
И только тогда услышал. Почти слово в слово из папки юристов, под которой стоит моя подпись.
Сука ты, Вершинин.
В эту же секунду мне прилетела звонкая пощёчина, и голова у меня мотнулась. На втором замахе я перехватил её за запястье и сжал. Ей можно, мне нельзя никогда — другого закона у нас нет.
Мы стояли нос к носу, она дышала мне в рот, мокрая от слёз и злая, а меня трясло, и я сам не знал, то ли от злости, то ли от того, что хотелось заткнуть ей рот своим.
— Выбирай, — выдохнула Ася мне в губы. — Он или я.
Разжав пальцы, я взял со стола книгу, открыл на той странице и вырвал лист. Зачем — сам не знаю. Сунул его во внутренний карман и пошёл в прихожую.
Ася не пыталась меня остановить, а я хлопнул дверью так, что загудел весь подъезд.
Через подвал скользнул в соседний подъезд, оттуда к гаражам. «Нива» завелась с полоборота, как назло. Я ехал спросить всё у Степаныча, глядя ему в глаза, и всю дорогу прокручивал, что скажу, а выходило одно: Степаныч, это правда?
Его дверь открылась после первого звонка, будто он под ней и стоял.
— Ты ничего не забыл, сынок?
Степаныч смотрел на мои руки без книги и в голове моей стало вдруг как-то пусто.
Ася
Из книги торчал огрызок вырванной страницы, и я всё трогала его пальцем, хотя он колол.
Подъезд давно отгудел, а ладонь всё горела. Кто бы мне сказал, что потом рука ноет долго.