И пошёл ко мне через кабинет, не вынимая рук из карманов. Я попятилась, пока лопатки не упёрлись в стену между книжными полками. Он встал так близко, что пришлось задрать голову. Пальцем меня не тронул, просто деваться стало некуда. Пахнуло терпким парфюмом, дорогим. Раньше от него пахло бензином и мятной жвачкой.
Последний раз я стояла к нему так близко в свой восемнадцатый день рождения. Какой-то пьяный урод полез ко мне на танцполе, за ним последовали его дружки, и Глеб, выдернув меня из этой каши, выволок на улицу. На ступеньках у служебного входа меня трясло, и я сказала, что люблю его. Давно, с того лета на даче. И поцеловала, встав на цыпочки, пока не струсила.
Он оторвал меня от себя так резко, что я чуть не слетела со ступенек.
— Ты сестра Кира. Ты ребёнок. Иди домой.
Я шла пешком через полгорода и ревела в голос. С тех пор я его ненавидела. Получалось через раз.
Но сейчас чувства вспыхнули вновь.
— Выговорилась? — спросил он.
— Сука ты, Вершинин.
— Теперь слушай. Здесь ты долг, Лебедева. Сидишь тихо, ешь, что дают, рот открываешь, когда спросят. — Он чуть наклонил голову. — К тебе приставлен мой человек. Дёрнешься — он сломает тебе руку.
Это Тяжёлый в балаклаве. Я ведь гадала тогда, для кого меня везут целой. Для него. Глеб Вершинин распорядился меня не кантовать и доставить хозяину без единой царапины. А Маска, который ждал на пороге, пока я вытру сопли рукавом, никакой жалости ко мне не испытывал. Он просто берёг хозяйское.
От этой мысли меня затошнило. Горло перехватило, и вместо ответа вырвался всхлип. Глеб скользнул взглядом по моим ободранным ладоням, прижатым к стене, и отступил на шаг.
— Ну вот, — мягко заметил Ланской. — Совсем другое дело.
Он надел очки, сложил салфетку и посмотрел на Глеба так ласково, что я вжалась в стену.
— Она твоя. Если брат не согласится, ты же с ней и разберёшься.
— Понял, — ответил Глеб и пропустил меня к двери.
Он даже ничего не уточнил. Видимо, и так знал.
Ася
Здесь было высокое окно с широким подоконником, и я, едва за мной закрыли дверь, кинулась к нему и дёрнула ручку. Рама поддалась, а за ней стояла серая рольставня, опущенная до самого низа. Свет пролезал только в щель над подоконником тонкой белой полоской. Я торчала около неё, пока не заломило шею.
После подвала комната выглядела почти гостиничной: кровать с покрывалом, тумбочка, ковёр, за дверцей крошечный душ. Мне выдали полотенце, а я всё думала, что Лера осталась одна внизу, на матрасе, под гудящей лампой.
Я ходила от окна к двери и обратно и ненавидела всех. Ланского с его булочками, Вершинина с его пренебрежительным узнаванием меня, себя с побегом через кухню. А больше всех того, кто стоял за дверью. Слышно было, как он тяжело переступает с ноги на ногу. Пёс Вершинина.