Утром, если это было утро, он вошёл с подносом, на котором чуть дымились гречка, котлета, хлеб, чай в кружке. Поставил всё на тумбочку и отступил к двери.
— Хозяину своему отнеси. — Я схватила тарелку. — Пусть сам жрёт.
Она грохнула о стену рядом с его плечом и разлетелась. Гречка поползла по обоям. Мужчина не дёрнулся. Посмотрел на стену, затем на мои руки: корка на ладонях лопнула, и их снова засаднило. Потом вышел, а я стояла и ждала, что сейчас войдут ломать мне руку, как обещал Вершинин. Колени тряслись.
Вскоре вошёл он же, с новой тарелкой, с такой же гречкой и такой же котлетой.
— Ешь, — шёпотом произнёс Тяжёлый.
— Подавись.
Он вышел. Я продержалась минут десять, потом села на край кровати и съела всё, давясь и вытирая нос рукавом. Гордая, ага. Гордости хватило всего лишь на одну тарелку.
Вершинин пришёл, когда я выучила наизусть каждую трещину на потолке. За ним ввалился тот, с телефоном, которого я про себя уже окрестила Оператором: он и сейчас вертел в пальцах мобильник.
Глеб встал посреди комнаты, убрав руки в карманы, и глянул на гречку на обоях.
— Буянишь?
— Кормят плохо.
— Твою подружку не кормят вообще. — Голос у него не поменялся ни на полтона. — И не поят с утра.
Меня окатило холодом с головы до ног.
— Она-то при чём?! Её за что?
— Ни за что. — Вершинин пожал плечами. — Хочешь, чтобы ей дали попить? Попроси.
Он ведь примерно это сказал ещё у Ланского, а я приняла за издёвку. Выходит, Глеб тогда пообещал, что я буду умолять, а я не расслышала.
— Дайте ей воды, — процедила я.
— Нормально попроси.
Оператор у двери хмыкнул. Щёки у меня вспыхнули.
— Да пошёл ты.
Достав свой телефон, Глеб полистал его и развернул экраном ко мне. Там я увидела пятиэтажку с облупленным подъездом, лавочку, на которой лежал рыжий кот. Этот подъезд я знала. На этой лавочке мы с Лерой на первом курсе курили одну сигарету на двоих, а её мама кричала с третьего этажа, что всё видит.
— Купчино, — уронил он и убрал телефон. — Мать на пенсии, за хлебом выходит в девять. Не попросишь — завтра к ней съездят.
Он не повысил голоса и пальцем меня не тронул. А мне стало так страшно, что подкатила тошнота, как в фургоне. Эти люди могли поехать к пожилой женщине просто потому, что я заупрямилась.
— Пожалуйста, — выдавила я. — Дайте ей воды.
— К кому ты обращаешься?
Он стоял и ждал, и я поняла, чего. Меня затрясло от злости. Четыре года я звала его только по фамилии, и то про себя. Имя застряло в горле вместе с той ночью, когда я глупо призналась ему в любви.
— Пожалуйста… Глеб.
Вышло хрипло и тихо. Оператор присвистнул. Вершинин долго молчал, смакуя, наверное. Потом повернул голову к двери.