Мой кулак врезался ему между лопаток, прямо в нарисованный нож.
Я била ещё и ещё, куда попало, по спине, по плечам. Голая левая ладонь вспыхнула болью, мне было плевать. Он не закрывался, только качался от ударов. Я замахнулась в затылок, но мужчина развернулся одним движением. Поймал мои запястья выше бинтов и опрокинул меня на кровать, навалившись тяжестью сверху, так что не вдохнуть, и прижал мои руки к матрасу у меня над головой.
На миг я снова оказалась под Гипсом: та же кровать, тот же вес. Горло перехватило, и я забилась.
А он лежал и ничего не делал. Рот мне не зажимал, никуда не лез. Держал только запястья, и его трясло так, что дрожь передавалась мне. Тело почуяло разницу сразу, и от этого стало ещё гаже.
Глеб
Она выплюнула это мне в лицо, и я не шевельнулся.
Заслужил. Я ждал, что будет хуже.
Её запястья находились у меня под ладонями, и я чувствовал частый пульс. За стеной Толян, что вечно с телефоном, перевернулся на другой бок, и пружины взвизгнули. Я слушал, пока он снова не захрапел.
Потом разжал руки. Дальше пусть решает она: бить, орать, звать кого-то. Охрана здесь я.
Ася не ударила. Отползла к стене, подтянула колени к груди и уставилась на меня. Шесть дней я ждал этого взгляда и надеялся, что не дождусь.
— Почему? — Она шипела: громко здесь нельзя, это девушка уже выучила. — Шесть дней, Вершинин. Почему ты молчал?
Объяснять я не люблю. А до смены оставалось часа два.
— Иначе тебя бы уже не было.
Разумеется, Ася ни хрена не поняла, и пришлось продолжать:
— Ты меня ненавидишь. Ланской это видит и потому мне верит. Знала бы правду — не сыграла бы. Актриса из тебя никакая, Лебедева.
Остальное я оставил при себе.
Умолчал, что такси в тот вечер вызвала подружка, а водитель был наш. Что Лера стучит Ланскому, и я знал это с первой минуты. Скажи я Асе — она спустится в подвал и выцарапает подружке глаза, а нас всех троих потом закопают.
Сегодня Кир повезёт бумаги, и Толян зря радуется. Я знаю Кирилла двадцать лет. Всё он не отдаст: привезёт кусок, остальное оставит в залог и потребует сестру живой, из рук в руки. Ланской улыбнётся и откажет. День, может, два, и хозяину надоест ждать. Значит, из этого дома её надо забирать. Как, я пока не знал.
И было ещё одно, о чём я молчу почти два года. Про её мать с отцом. Этого я ей не скажу ни сегодня, ни потом.
Я потёр костяшки сквозь перчатку. Мне ли учить её врать? Одиннадцать лет назад за мой удар сел другой человек, а я девять лет об этом не знал. Теперь у меня на шее поводок, и его крепко держат.
— Ты слушал, — выдохнула она. Губы у неё прыгали. — Я тебе всю ночь… Про лестницу. Про толстовку. А ты сидел и слушал.