Вот я и встал как вкопанный. Никто её не трогал, Степаныч держал над чашкой заварник, и прозвучало на этой кухне только то, что я сейчас ляпнул. Значит, это и стоп. Почему — спрошу потом. Если она уронила мамино кольцо при незнакомом мужике, значит, её так припёрло, что словами нельзя ничего сказать.
Степаныч, кряхтя, подобрал кольцо, покрутил у окна, глянул на её пустую цепочку, а после на меня. Он на всё так смотрит, как на вещдок. Тридцать лет в ментовке не пропьёшь.
— Обронила, дочка, — пробубнил полковник.
Она зажала кольцо в кулаке, не надевая его.
— Я тут подумал… Не выйдет, Степаныч, — проговорил я тягуче, не отрывая взгляда от Аси. — Водила видел, как мы зашли в торговый вдвоём. Выйду один — к обеду старик будет знать, что я её спрятал.
— Скажешь, поцапались, она на такси укатила.
— За два дня до суда? — перевёл я взгляд на него. — Он к вечеру всех моих обзвонит, а к утру выяснит, кто мне вместо отца. И первыми его люди приедут сюда. Оно тебе надо?
Степаныч лишь улыбнулся и развёл руками.
— Смотри, сынок. Тебе видней.
Я подцепил коробку за край, и он убрал с крышки ладонь. За пятнадцать лет я сказал ему «нет» в первый раз. Вставать из-за его стола было всё равно что уходить из родного дома, не доев, хотя никто меня не гнал. В прихожей полковник потрепал меня по затылку, как всегда, а я не знал, куда девать глаза.
Всю дорогу Ася молчала, кулак с кольцом держала на крышке коробки. Я злился на неё, потому что ни хрена не понимал, а кольцу при этом поверил сразу, без всяких размышлений.
Дома она прошла на кухню не разуваясь и поставила коробку на стол.
— Что это было? — спросил я, последовав за ней.
Раскрыв конторскую книгу, Ася развернула её ко мне.
— Читай, — шепнула она.
Я сперва быстро пробежал глазами, а затем стал более вдумчиво всё перечитывать, не веря тому, что там было написано, будто мне подсунули левый протокол.
— Он закрыл папино дело, — шептала упрямо Ася. — Это он.
— Ась, — шепнул я в ответ: дома ни слова, сам же велел. Закрыл книгу. — Опер, который пасёт такого, как старик, берёт у него деньги, иначе к нему не подойдёшь. Это работа, Ась.
— Семь лет?
— Хоть двадцать. Пока не возьмёт.
— Он его не взял. И про Максима тебе врал.
— Недоглядел.
— Ты мне не веришь?
Ответить было нечем. Я отвёл глаза, и тут она сказала то, отчего мне резко поплохело:
— Он тебе не отец, Глеб. Твой отец в гробу. А этот семь лет пил чай с тем, кто убил моего.
Под рёбрами ухнуло, как от пропущенного в печень. Пятнадцать лет он был одним из самых близких людей. Хрен там, этого я ей не отдам. Я с детства давлю страх одним способом — злостью. И в моём голосе сейчас появилась сталь.