Глеб плюхнулся вперёд, я с коробкой — назад. Полковник быстро глянул на меня в зеркало, осмотрев с головы до ног, и я вся сжалась.
Жил он в пятиэтажке, за дверью, обитой коричневым дерматином. На плите под крышкой ждала сковородка.
— С утра ж не жрал, знаю я тебя. Что с рукой?
— Зацепило.
— Дурак. Под пулю лезет, а пожрать ему некогда.
Сняв пиджак, Глеб повесил его на спинку стула и сел к окну. Полковник меж тем поставил чайник, разложил по тарелкам картошку, Глебу последнему, и наскрёб ему со дна сковородки, где поджаристее.
— Тебе с корочкой.
Я смотрела на это и не могла взять вилку. Вот, значит, кто его научил.
Глеб ел, полковник ворчал на него за плечо и подливал чаю, а Вершинин огрызался с набитым ртом и улыбался в кружку, словно на отца. Такого мужа я не видела ни разу, даже в постели, и мне стало страшно за него, сама не знаю почему.
— Гордеева знала, что мы к тебе едем, — бросил Глеб. — В пятом часу позвонила, велела Асе дома сидеть.
Полковник подул на чай.
— Она у старика днюет и ночует. Мало ли где уши грела.
— Если б Ланской слышал, нас бы с рассвета из постели вынимали.
— Значит, наугад брехнула. На испуг взять хотела, бабы это любят. Ешь, остынет.
Пожав плечом, Глеб взялся за вилку. Ему этого хватило.
Спустя несколько минут полковник вытер руки о полотенце и кивнул на коробку:
— Ну, дочка, показывай.
Я сняла крышку и отдала ему пакет с письмами. Он долго читал, шевеля губами, переложил каждое письмо, на последнем постучал пальцем по петле перьевой ручки и поднял на Глеба глаза.
— Два года ждал, сынок. — Потом перевёл взгляд на меня: — А книжечка где?
— Я её ещё не дочитала. Там мои родители.
Он ласково улыбнулся и пробасил:
— Так я помогу. Я в этих книжках тридцать лет разбираюсь.
— Пусть дочитает, Степаныч, — ответил за меня Глеб, не поднимая глаз от тарелки. — Это её родители.
Полковник взглянул на него, потом на меня и развёл руками. Мол, ну, раз Глеб решил сделаться защитником, то ладно.
— Посиди-ка тут, дочка, — обратился ко мне мужчина. — Мы на два слова.
Они ушли в комнату и неплотно прикрыли дверь. Я же встала у косяка с кухонным полотенцем в руках. Подслушивать я в этой жизни научилась лучше, чем вязать узлы.
— Гордеев Максим, — проговорил Глеб глухо. — Ты говорил, он вышел. А парень на зоне помер семь лет назад.
Сначала было тихо, потом скрипнул диван.
— Мне так доложили, сынок. Вышел, работает. У меня таких сотни, я за каждым не бегаю. Недоглядел. Моя вина.
Глеб молчал так долго, что я успела скрутить полотенце жгутом.
Ну спроси ещё хоть что-нибудь!
— Ладно, — выдохнул он.