У него сразу же открылись глаза, будто и не спал. Он полежал не шевелясь, и под одеялом я почувствовала, как он трёт костяшки правой руки.
— Слушают, значит, — выдохнул он мне в висок. — Дома ни слова.
Это точно Ланской. Сидит добрый дедушка с наушником в ухе и записывает, как я вчера ревела на полу у шкафа. От этих мыслей меня передёрнуло.
Мы лежали, и мне до визга хотелось сказать ему всё сразу: что я нашла, что мне страшно, что Лерке его не жалко, а мне жалко так, что зубы сводит. И ничего из этого вслух было нельзя, стены здесь, оказывается, с ушами.
Сказать нельзя, ну и ладно. Есть другой способ показать, что я ему снова верю.
В прихожей висел пиджак, левый рукав был заскорузлый от крови. Запустив руку во внутренний карман, я нащупала свёрнутую трикотажную балаклаву, а под ней что-то маленькое и твёрдое: моё обручальное кольцо. Подержав его в пальцах, я положила обратно: пусть полежит, пока меня не спросят нормально.
Расстегнув цепочку, я сняла с неё мамино кольцо и зажала в кулаке. Ему на грудь положила балаклаву.
Он долго смотрел на неё, потом на мой кулак. И наконец перевёл взгляд на меня.
— Сейчас? — одними губами спросил Глеб.
Я наклонилась к самому его уху.
— На лестнице нас никто не слушает. Спрячусь, а ты ищи. Найдёшь — трахни меня как хочешь. — Горло пересохло, и последнее я выдавила почти беззвучно: — Не отказывай себе ни в чём.
Вершинин сел, морщась от боли в плече, и натянул балаклаву одним рывком. Из прорезей на меня глянули его синие глаза, только уже чужие, и внизу живота свело так сладко и стыдно, что я чуть не передумала прятаться.
— Найду, — прошептал Маска.
Я натягивала джинсы и свитер уже в прихожей, путаясь в штанинах и шипя на себя, а кроссовки так и оставила под вешалкой: босиком по бетону тише, хоть и холодно до визга. В задний карман сунула ключи. Из спальни донёсся один-единственный стук костяшками в дверь, и меня с порога как ветром сдуло.
За тяжёлой дверью в конце коридора пряталась пожарная лестница, и по ней ходили в нашем доме, по-моему, одни кошки да пожарный инспектор раз в год. Первая же ступенька обожгла пятки, будто я в сугроб наступила.
Сначала я сбежала на этаж ниже и от души шарахнула дверью в незнакомый коридор, чтобы гул прокатился по всему дому: пусть думает, что я там. А потом на цыпочках, цепляясь за перила, полезла вверх, этаж за этажом, пока лестница не упёрлась в железную дверь на чердак с амбарным замком. Тут я и заметалась. Окно голое, за батарею не влезешь, под потолком одна толстая труба в облезлой краске, на ней разве что бельё сушить.